Довод попал точно в слабое место. Приравнивать два пустых счёта друг к другу дальше не имело смысла, и я согласился тащить «Кувалду» девятнадцать часов обратно до обломка, хотя ни денежной суммы, ни окончательных условий по работе его людей мы пока не закрепили.
— Цепляй за кормовой узел, носовой у него погнут, — вдруг тихо подала голос Ника, которая молчала на протяжении всего нашего торга.
На экране радара балка спереди транспорта выглядела совершенно ровной, однако Ника вывела рядом колонку сырых отражений того же радара, указала на неё пальцем правой руки и показала мне, что кольцо на носу уведено на семь градусов от оси корпуса — должно быть, по креплению здорово приложились ещё при старом ударе.
Я поблагодарил её за подсказку и сразу передал поправку на «Кувалду». Ника промолчала и снова откинулась на спинку кресла, прикрыв правое веко.
Через пять минут из шлюза транспорта вышли два такелажника в скафандрах с полосами жёлтой краски на плечах и за двадцать минут без суеты завели два стальных троса по двести метров от кормового узла «Кувалды» к кольцу «Мары». Первые три минуты я ещё по привычке следил по камерам за каждым их карабином, а потом перестал проверять — парни твёрдо знали своё ремесло.
Сам капитан по связи тут же приписал надёжность петель лично себе, а на мой вопрос о том, как потом развязывать эти узлы под нагрузкой, не моргнув глазом предложил резать канат резаком. Рабочие в разговоры не лезли и ограничились отметками в канале о закрытии замков и нулевом натяжении на старте. Бугай тем временем травил байку: в первые дни спас пассажирский борт с двадцатью людьми, теперь они трудятся под началом артели. Числа в рассказе сходились гладко. Проверять биографию всех двадцати я не собирался.
Оба троса по двести метров легли между кораблями крест-накрест, выставив «Мару» тягачом впереди кормы транспорта, и после пересчёта центровки Борт вывел передо мной на экран окно.
Режим: совместная буксировка
Нагрузка: распределение износа на ведущий узел
Расчётный ход до цели: 19 часов
Предупреждение: повышенный износ ведущего борта и расход топлива
Я дал три коротких импульса малой тягой и плавно выбрал слабину. Стальные канаты натянулись в струну, туша сзади неохотно тронулась с места. «Мара» стала отзываться на ручку управления с запозданием на целую секунду. На первом же развороте на курс обратно мне вдруг до зуда в пальцах захотелось показать перед Бугаем и вахтой транспорта чистую работу пилота.
Заранее обсчитав в уме дугу с поправкой на смещённый центр масс и отставание привода, я сработал двумя импульсами в разные стороны так мягко, что ни один из двух тросов даже не дёрнулся. В наушниках прозвучало одобрение капитана. Я случайно задел локтем тумблер связи на подлокотнике и на весь открытый канал сектора с облегчением выдохнул, что ну наконец-то.
После секундной паузы Бугай громыхнул на всю частоту шуткой о том, что буксирщик, похоже, впервые в своей жизни вывел эту махину без рывка. Я торопливо буркнул в микрофон, что ничего подобного, и щёлкнул тумблером обратно. За спиной капитана дружно хохотала вся свободная смена.
Ника рядом не засмеялась, но у неё впервые после выхода из операционной едва заметно дрогнул уголок рта справа. Манёвр я провёл чисто. Всё равно пекло: зачем полез красоваться перед людьми? Руки тянулись включить передатчик, объяснить Бугаю разницу между расчётом вектора и удачей. Я убрал ладони с панели и повёл связку по черте маршрута.
На «Кувалде» при отказавших двигателях марша оставались в строю боковые сопла манёвра, и тот второй механик, которого хвалил капитан, толково подстраивал импульсы корпуса в такт моему ведущему борту, снимая часть рывков с крестовины у кормы. Тросы между судами не провисали ни на метр и шли над пустотой двумя тугими нитками. Через открытый канал из трюма транспорта доносилось дребезжание незакреплённых ящиков с инструментом и железом. Каждые двадцать минут Бугай орал во всю глотку. Ящики продолжали дребезжать.
Шум за переборкой транспорта ничуть не мешал вахте делать дело. Каждые полчаса Борт заново пересчитывал вектор тяги с учётом прицепленной массы, натяжения канатов и неравномерной подработки сопел сзади, а я вручную вводил с пульта поправку примерно на полградуса, сверялся с гироскопом и следил по приборам за температурой сопла, чтобы не перегреть рубашку охлаждения на долгом тяговом режиме.
Обещанные люди артели уже в дороге начали переходить к нам по тросу на шестичасовые смены для приборки, осмотра переборок и проверки ходовых узлов, после чего аккуратно возвращались к себе на транспорт и ночевать на корвете не оставались. Я отдельно отмечал в записях каждый час присутствия работников ради точного учёта нашего воздуха, чтобы к концу пути не спорить о цифрах по памяти.
На пятом часу перегона постоянная нагрузка на буксирное кольцо кормы съела один процент прочности, опустив показатель корпуса «Мары» с восьмидесяти четырёх до 83 %, и по обшивке под ногами время от времени пробегала низкая дрожь от натянутой стали, отдававшая прямо в подошвы ботинок. К десятому часу хода цифра топлива в баке просела до 27 часов, а когда пошёл двенадцатый час буксировки, Бугай вышел на связь и потребовал от нас устроить перерыв на обед.
— Нам обоим сейчас нужна нормальная еда, — негромко поддержала предложение Ника.
Возражать ей не имело смысла. Желудок скрутило. «Кувалда» осторожно подработала соплами вдоль ослабленных тросов, я подвёл «Мару» вплотную к шлюзу сбоку транспорта, где нас уже ждал дежурный матрос с переходным рукавом, и мы с Никой перебрались через тамбур перехода на борт транспорта, пока сменный механик Бугая в одиночку удерживал оба сцепленных корабля на заданном курсе.
Внутри отсека жилья на транспорте стояла духота и крепко пахло раскалённым железом, машинным маслом и печным хлебом, потому что почти всю мощность контура охлаждения там отдали под кабельные трассы башен с пушками. Сам Тарас Бугай при встрече вживую оказался огромным, широким в плечах мужиком с толстыми предплечьями, рыжей с проседью бородой почти от самых глаз, наголо бритым черепом, маленькими светлыми глазами и нашитым на груди комбинезона белым молотом.
Несмотря на свою комплекцию, в невесомости хозяин двигался ловко, без лишних толчков обходил углы стоек и сам накрыл для нас стол у переборки, закрепив посуду на магнитных полосах. Вместо холодной пасты из туб перед гостями встали миски с горячей густой кашей, перемешанной с кусками тушёного мяса, и толстые ломти плотного серого хлеба из корабельной печки, от которых над столешницей поднимался живой тёплый пар.
Ника ела медленно, управляясь правой рукой, тогда как её культя слева с неподвижным захватом просто лежала на столешнице рядом с тарелкой. Бугай скользнул взглядом по металлу заглушки и по повязке на лице, но не произнёс об этом ни единого слова, не стал задавать пустых вопросов и не полез с помощью, пока из соседнего кубрика за стенкой доносился мирный стук ложек о миски, чей-то тихий рассказ и смех команды после смены.
Зачерпнув полную ложку, я невольно прикинул в уме вес и сытность порции с мясом, которой на старом пайке мне одному хватило бы на трое полных суток, и замер с ложкой на полпути ко рту. От взгляда хозяина эта заминка не укрылась.
— Ты даже над миской каждую ложку в уме на дни делишь, — прямо сказал Бугай.
— Привычка, — буркнул я.
— Ты кашу ешь, пока горячая, а считать будешь тогда, когда её в котле не останется, — посоветовал мне капитан, придвигая ломоть хлеба ближе к моей руке.
Ника рядом со мной коротко выдохнула почти со смешком, и Бугай тут же кивнул мне в её сторону, мол, учись у человека. Я и сам улыбался, хотя смеяться вслух ещё не хотелось. Счётчик воздуха за переборкой никуда не исчез, но за этим шумным столом никто не спрашивал про остаток в баллонах. Я спокойно доел горячую кашу, вытер миску коркой хлеба и впервые за много дней почувствовал тепло в груди.