— Не забудь, при случае, в этом месте напильником поработать.

Похоже, папа собирался явиться на работу с опозданием на пару часов, но из-за моих откровений и возни с перестановкой колёс придётся ему появиться на заводе только с обеда. В общем-то, ничего страшного. Пару раз задержится и отработает. Если уже не накопил «отгульных» часов.

Как только свернули с шоссе, я попросил отца остановиться у Тёплого ключика, не замерзающего даже в самые лютые морозы родничка с вкуснейшей водой.

— Воды хочешь набрать? Так ведь не во что.

— Нет. Тебя заменить. Давай, лучше я машину поведу, а то я, похоже, так тебя вышиб своими рассказами, что ты совсем не о дороге думаешь. Хотя оно, конечно, правильно о ней не думать, а ехать полностью на рефлексах, но не с твоим водительским опытом.

— А ты-то сможешь? Сам же говоришь, что дорога сейчас опасная.

— Пап, я тридцать лет отрулил, расстояние, как до Луны и обратно, за рулём проехал. Зря, что ли, дед сказал, что меня учить вождению — только портить. Давай меняться!

Вёл я, несмотря на «шиповки», довольно аккуратно. Хотя через несколько километров осмелел и даже показал отцу, как следует бороться с заносами, предварительно разъяснив, что именно я собираюсь делать.

— Ни зимняя резина, ни шипы — не панацея. Да, они облегчают управление машиной на скользкой дороге, но всё равно не держат её также, как на асфальте. Особенно — если в повороте «поддаёшь газу». В поворот следует входить, сбросив газ. Или, если так уж получилось, что давишь на «гашетку», немедленно отпустить её и вывернуть руль в сторону заноса. Аккуратно, не делая резких движений рулём, просто поправляя траекторию. И никогда при этом не давить педаль тормоза: заблокированные тормозами колёса скользят лучше, чем вращающиеся. И вообще по скользкой дороге нужно стараться ехать по принципу «тормоза придумали трУсы».

— Это как?

— Стараться тормозить не педалью, а двигателем, — сбросил я газ, чтобы показать, как замедляется при этом машина. — И ехать «внатяг», на малых оборотах мотора.

В общем, до Зелёной Рощи доехали куда спокойнее, чем если бы за рулём был папа. А для Раи, которая впустую сбегает на Миасскую улицу, у меня тоже есть отмазка: ну, не ожидал я, что отец приедет за мной не в конце дня, а с самого утра.

23

На седьмое ноября опять приехали родственники. Сергей и Павел теперь явились не одни, а с «половинками» и наследниками: ребятишки уже подросли и бегают своими ножками. Когда у Павла родился мальчик, он назвал его Серёжкой, и все судачили: «Если у Серёги сын родится, то он его наверняка Пашкой назовёт». Не угадали. Назвал Димкой.

Отец, у которого есть просто огромный повод выпить, чтобы «перезагрузить мозги» от вываленного мной на его голову, себя в выпивке не сдерживал. Потому на определённом этапе мужичков потянуло на песняки. Включая папину любимую «Черемшину», исполняемую в это время Софией Ротару. Но как, блин, они её пели! У меня уши вяли от того, как люди, не знающие украинского языка, перевирают слова. Да и запомнили они только первый куплет.

— А ты, Мишка, чего морщишься? — обратил внимание дядя Паша.

— Слов вы не помните, смысла их не знаете.

— А ты, значит, знаешь?

— Молчи, Павел. Пусть скажет, — позволил отец.

— Ну, «повсюду буйно квитна» черемшина', более или менее понятно: «повсюду буйно цветущая черёмуха». «Мов, до шлюбу» — «словно к свадьбе», «мов» — словно, «шлюб» — свадьба. «Вбралася калына». «Вбыратыся» — наряжаться, а вместе — нарядилась калина. «Вивчара у садочку» — овчара, овечьего пастуха, в садочке. «Тыхом у куточку» — в тихом уголочке ждёт девушка, ждёт.

Ещё несколько попыток на запоминание каждой строчки, и спели прилично, без перевирания…

Отец потом, улучив момент, тихонько спросил:

— А откуда ты знаешь, как правильно по-украински?

— Я восемь лет в Киеве прожил. Так що украинську мову я добре розумию, тильки розмовляю дуже погано.

Утро началось с комедии. Ночевавшие в квартире деда Павел с Сергеем явились к нам просить у мамы опохмела. Та, прекрасно зная, чем такой опохмел может закончится, успела отнести остатки выпивки «на сохранение» к кому-то из соседей. И как дядюшки ни рылись по шкафам и полочкам, ничего найти не могли. В итоге решили «заработать», хоть по стопочке, пляской. Павел взял отцовскую гармошку и принялся наигрывать что-то задорное, а его младший брат пустился вприсядку. И вот при одном из присядов он замер, вытянув вперёд указующий перст.

— О! Самогонка! А ты, Галька, говорила, что всё кончилось!

Все, находившиеся на кухне, кроме счастливых братьев, замерли в предвкушении. А мужики, довольные привалившим счастьем (в трёхлитровой банке плескалось ещё чуть меньше литра тёмно-жёлтой жидкости: такой цвет самогон приобретает, если его закрасить луковой шелухой), уже разлили по стограммовым стаканчикам. Сергей даже успел поднести налитой ко рту, как не выдержала его жена, мамина тёзка.

— Не пей! Обдрищешься! Это же подсолнечное масло!

Ржали все, кроме расстроенных выпивох, к которым прилетела волшебная птица Обломинго!

Разъезжались двумя машинами. В дедов «горбатый» загрузилось семейство Павла (этой неказистой машинёшке проще вскарабкаться на улицу Родниковую, где они живут) и Сергей. А нас с женой Сергея Галей, Димкой и маминой младшей сестрой Валентиной вёз на ярко-голубой «трёшке» тёткин муж Николай. Цыганистого вида хозяйственный и «рукастый» мужик, склонный к запоям. Сейчас он был «в завязке», и за праздники не выпил ни грамма, поскольку знает свою беду: полгода может держаться, год, но если «сорвался», то две недели будет куролесить по всему городу, выпивая всё спиртосодержащее до одеколона и лекарств включительно.

Мама пыталась выразить недовольство тем, что я вообще почти перестал появляться дома: то в Москве пропадаю, то в Атляне.

— Потерпит твоя зазноба, не сломается, если ты завра уедешь.

Но папа вдруг поддержал меня:

— Не мешай ему, Галина. Михаил у нас уже взрослый, пусть сам решает, как и что ему делать.

Да и рвался я в халупу не столько ради Муртазаевой, сколько чтобы подготовить стайку-хлев к хранению «иновремённой контрабанды»: если отец сумел меня «застукать», то где гарантия, что ещё кто-нибудь не сможет это сделать?

А вот со свиданкой облом вышел: обиделась на меня подружка из-за того, что я не сдержал слово и не спел ей. Пообщались во дворе в стиле «да, нет, не хочу, до завтра», и пошёл я, ноябрьским заходящим солнцем палимый, в свою избушку. Обидеться обиделась, но всё равно ко мне вышла в подаренной мной шапочке.

Первым делом — навесить на добротный хлев замок. Там ведь будет очень много дорогих вещей храниться. И не только то, что ближе к весне нужно будет из домика выносить. Туда же пойдут постепенно приобретаемое оборудование для дома. Например, унитаз, ванна, всевозможные краны, розетки, выключатели, сетевые провода и прочая, прочая, прочая. А моя «контрабанда» пойдёт в оставшийся «в наследство» от прежней хозяйки сундук, который не стали выбрасывать только ради того, чтобы в домике вообще пусто не стало.

От примерно такого же сундука, обитого железными полосами, родители избавились, когда переезжали весной семидесятого года из Урал-Дачи в Миасс. Бабушка, папина мать, очень ценившая это своё «наследство», хранила в нём какое-то своё тряпьё, но она к этому времени уже умерла, и ящик с округлой откидывающейся крышкой, ставший к концу 1960-х совершенно непрактичным даже в деревенской жизни, скорее всего, был разобран на дрова. А лет через тридцать подобные изделия старых столяров будут цениться любителями антиквариата. Доживёт ли до тех времён именно этот экземпляр, который я решил пока использовать вместо сейфа, я не знаю. Поживём — увидим. Главное — обитые железом углы и грани дают надежду на то, что в него не заберутся мыши, очень уж охочие погрызть пластмассу и изоляцию проводов.