— Да нет, Миша. Не надо. Я сам потом туда зайду и посмотрю. А выступающие на линейке, посвящённой годовщине создания Советской Армии, уже назначены?

— Назначены. Что именно каждый из них будет говорить, я проинструктирую людей накануне.

Нет, гость из города — явно не из горкома комсомола. Знаю я в лицо всех их. Инструктора, как один, намного моложе, да и девчата там преимущественно. У этого даже комсомольского значка на лацкане нет, а в горкоме это — нонсенс. Из гороно? Тогда чего Шихуцкий меня по поводу комсомольской работы терзает? Причём, вопросы такие, что вполне могут быть отложены до отъезда гостя. Явно ведь задача директора — показать меня! Рубь за сто!

— Замечательно! А ещё говорил, что не потянешь эту должность… Как вообще самочувствие? Рана не беспокоит?

— Я же говорил: в заключении исследований мне написали, что мозг восстановился полностью. Здоровье не хуже, чем было до ранения.

— А провалы памяти?

— Кое-что уже восстановилось, но есть ещё такое, что с трудом вспоминается, только после того, как мне об этом напомнят. Причём, смешно получается: бывает, я какие-то подробности забуду, а бывает, тот, который об этом напомнил, удивляется, что у него что-то из вспомненного мной вылетело из головы.

— Как это?

— Ну, например, было, что мне напомнили, как мы ездили прореживать посадки сосёнок, а я вспомнил, как мы во время обеда такой костёр разожгли, чтобы хлеб поджарить, что чуть кучу со срубленными деревцами не спалили. А Нуриев, когда огонь затаптывал, подошвы у сапог подпалил.

— Хорошо, Миша. Иди на урок, а то уже звонок прозвенел.

Выйдя из кабинета, я отошёл от двери буквально на два шага и нагнулся, чтобы перевязать шнурок ботинка. Якобы чтобы перевязать. На самом деле «наставил уши на радио».

— То есть, возможность подмены Карасёва вы исключаете?

— Абсолютно! Характер у него, конечно, несколько изменился после ранения, появились провалы памяти, но, как пишут специалисты, это вполне возможно при таком ранении. И родители, и преподаватели, и одноклассники даже не сомневаются в том, что он есть он.

Всё. Линять в класс надо. Да мне и понятно уже, кто это заглянул к директору школы. Некий «боец невидимого фронта». И даже ясно, как Контора меня разыскала. Просто раскопали, кто именно звонил Судоплатову с телефона-автомата в Институте Сербского. Ну, и решили глянуть «вживую» на меня. Надеюсь, этим всё и закончится: наследить у Суслова-младшего я не успел. Об отсутствии «пальчиков» на диктофоне мы с Яковом Фёдоровичем позаботились, а при уходе я специально не касался кончиками пальцев двери. «Наследил» бы — непременно что-нибудь устроили бы в директорском кабинете, чтобы я их оставил для сравнения. Да хотя бы усадили за стол и позволили опереться ладонями на столешницу.

Но звоночек — он и есть звоночек. Надо бы доложить Якову Фёдоровичу: ведь на диктофонной записи Револию чётко было сказано: не нужно искать «курьера», доставившего книги! Не нужно! Или это не «самодеятельность» Суслова младшего, а указание вышестоящего начальства? Или «копают» со стороны связей Судоплатова? Вопросы, одни вопросы.

Самое паршивое — нельзя «шикнуть» на Револия Михайловича за то, что тот не послушался «настоятельных рекомендаций». Сделать это — значит, «слить» информацию о том, что именно я приходил к нему. А если нанести упреждающий удар? Просто запутать следы? «Конторский» ведь собственными глазами видел, что я сейчас нахожусь в Атляне, это будет обязательно указано в его отчёте. А я тем временем… Только откуда уйти в будущее? Да, блин, из туалета! Отсутствовать в классе, при этом, мне придётся, правда, не одну секунду, а минуты три-четыре. Мол, не успел «отлить» на перемене, вот и пришлось забежать уже после начала урока.

— Ну, а что? Наглеть, так наглеть, — засмеялся «мой» генерал, выслушав предложение. — Если Суслов «при делах», то твоя инициатива сработает, как у Высоцкого поётся: «Все мозги разбил на части, все извилины заплёл». Отдохни сутки, пока мы готовим ему подарочек.

«Отдохни». Как будто мне больше заняться нечем…

Коридор НИИ был пуст, и моего возникновения из пустоты не заметил никто. Двадцать шагов, поставить картонную коробку на пол, постучать костяшкам пальцев, прикрытыми обыкновенными рабочими х/б перчатками «с пупырышками», приоткрыть дверь в приёмную, взять коробку и внести её.

— Здравствуйте. Простите, куда можно поставить коробку?

— А что у вас там?

— Документы и немного радиоэлементов. Для Револия Михайловича.

— Он просил занести? Из какого отдела?

— Нет, не просил. Но будет очень рад тому, что я это принёс. Я ставлю сюда. И вызовите товарища Суслова, пожалуйста. У всего этого такой гриф, что вам лучше к коробке не подходить.

Не вру. К коробке приклеен листок, на котором крупными красными буквами распечатано: «ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ!!!».

— Извините, мне идти нужно.

— Как идти? Молодой человек!

Поздно: защёлка дверного замка клацнула, а я уже прикладываю руку с перстнем к стене. И плевать, если кто-то уже появился в коридоре.

— Карасёв, ты почему опаздываешь на урок.

— Извините, Татьяна Александровна. Меня Владимир Андреевич к себе вызывал.

— Хорошо. Садись. Нет, иди-ка к доске…

К доске, так к доске. Ну, какую вам формулу нарисовать?

Честно говоря, эти резкие перемены эпохи, рода занятий, окружающей обстановки, немного напрягают. Только что я обсуждал очень серьёзные вопросы с генералом, занимающимся ответственнейшим делом и прожившим три четверти века, а через две минуты надо корчить из себя школьника, на голубом глазу вещающего о свойствах какого-нибудь натрий-хлор или долдонящего химический ряд соединений с разным числом атомов углерода: метил, этил, пропил, бутил… Особенно одноклассникам нравится название «пропил». По вполне понятным причинам нравится. Ну, любят мОлодеж и пОдростки похулиганить с умными терминами. Ну, например, стишок процитировать:

Нам лужица мерещится,

Как радостный пейзаж,

Когда в желудке плещется

Цэ-два аш-пять о-аш.

Честно говоря, не завидую я Шихуцкому. У него же наверняка после визита комитетчика голова гудит от беспокойства: чего это вдруг столь солидная организация заинтересовалась учащимся его школы? Что он мог такого натворить? Причём, в Москве: местным наверняка глубоко пофигу, что на подведомственной им территории живёт какой-то пацан, получивший в столице дырку в башке. Просто присматриваются? Так рановато для этого, пятнадцать лет всего мне, если судить по свидетельству о рождении. Ни в чём, кроме неплохой учёбы и неожиданно проснувшегося таланта к изготовлению усилительной радиоаппаратуры, проявить себя не успел. Даже в болтовне, которую можно посчитать антисоветской, не замечен (анекдоты про «сосиськи сраны» и «сиськи-масиськи» все рассказывают, и я — не чаще других).

7

Ох, уж эти параллельные временнЫе потоки! Как и в «прошлой жизни», папа бросил курить 1 марта. Устал кашлять после каждой выкуренной «беломорины», и утром просто попросил маму убрать купленные папиросы на антресоль платяного шкафа. Та, конечно, похихикала по поводу его решительности, но он слово сдержал: даже подвыпив, больше никогда не просил «соску», как иногда делали другие мои знакомые, тоже «завязавшие».

Но это было уже после танцулек, которые мы благополучно отплясали под грохот моих больших колонок и вспышки цветомузыки. Народ был в восторге от моргающих в такт музыке разноцветных лампочек. Вернее, светофильтров перед лампочками. Сам аппарат я, как и пообещал Владимиру Андреевичу, подарил школе, а усилитель и колонки на следующий день отвёз на санках на Миасскую. Ну, не до возни с тяжестями было мне после танцев: Раю нужно было домой проводить. А поскольку мы не спешили, то ночевать мне пришлось идти в халупу, чтобы не будоражить поздним возвращением повариху. Заодно и закончил переписывать книжку. Всё, завтра вручу стопку тетрадок подружке, пусть в выходной день читает.