1

Чтобы поменьше чихать и кашлять на визави из будущего, полночи писал аналитическую записку о событиях на Пленуме. Так и указал: извините, товарищи, простывший я, поэтому личная встреча с Яковом Фёдоровичем нежелательна. Хрен его знает, сохранился ли у него и сотрудника, обслуживающего аппаратуру в бывшей моей квартире, иммунитет к заразе конца 1970-х. Рисковать не хочется. А после окончания работы над запиской (даже вычитывать и переписывать начисто не стал), «быстренько смотался» в двадцать первый век.

Помнится, глубокой осенью 2008 года меня и мою жену выдернули в Москву для обсуждения наших предложений по улучшению отношения населения Украины к России, которые мы передали в Администрацию Президента ещё в июле. Тогда перечень направлений такой работы мы очень глубоко проработали, подробно обсудили, и у нас получился довольно объёмный, едва ли не всеобхватывающий план. Как выяснилось, с такой просьбой Москва обращалась не только к нам, но и ко многим руководителям пророссийских организаций. По тем шагам, что предпринимались в последующие лет пять, процентов восемьдесят именно наших предложений в той или иной степени было реализовано на практике.

А в октябре нас вызвали в российскую столицу. Вопрос стоял об открытии в Киеве информационно-аналитического центра. И после первой длительной и заинтересованной беседы с «представителем третьей сверху ступеньки в иерархии АП» нам было предложено дополнить и углубить кое-какие наши предложения. Ясное дело, вырвавшись в Москву, мы потратили остатки дня на встречи с давними друзьями и знакомыми. А утром я засел в гостиничном ресторане, где должна была состояться вторая встреча с сотрудником АП, и буквально за пару часов настрочил на листах, вынутых из обыкновенной тетрадки в клеточку, предварительное финансовое обоснование Центра и предложения по «углублению и расширению». На одном дыхании. Так строчил, что, как говорится, пар из ушей шёл. Исписал практически все листы. Не зря в нашей журналистской среде ходит присказка о том, что ничто так не способствует творческому вдохновению, как дедлайн.

Перечитав перед встречей сие поспешное творение, ни я, ни супруга практически не нашли в нём серьёзных изъянов. Правда, и идею с Центром реализовать не получилось: после войны в Осетии и последовавших за ней санкций на гуманитарные вопросы резко сократилось финансирование. Но, как вы видите, опыт подготовки подобных «молниеносных» документов у меня имеется, и записка о ставших известными мне результатах первого дня ноябрьского Пленума ЦК КПСС 1978 года как раз к таким и относится.

Повторив слова о болезни явившемуся в квартиру сотруднику и вручив послание, я попросил того немедленно «вернуть в зад» мою хворую тушку. Отсыпаться.

Ну, нету в 1978 году интернета! Да что там интернет, если только менее полугода назад выпущен первый шестнадцатиразрядный микропроцессор? Да и «легендарный» процессор для самодельных компьютеров Z80 запущен в производство всего два года назад. Так что новости приходится получать лишь с использованием дедова радиоприёмника. С опозданием, в очень урезанном виде, без подробностей. Как из отечественных источников, так и из зарубежных. К тому же, я не настолько хорошо знаю английский язык, чтобы улавливать некоторые нюансы в словах дикторов.

Одним словом, к утру 29 ноября (ночью прохождение радиоволн лучше, и на простеньком «Соколе» хоть что-то можно разобрать) я узнал, что Леонид Ильич не один «поменял профессию». Пленум принял «Временное положение о председателе партии и его аппарате», которое предстоит внести в Устав на внеочередном съезде, созываемом в апреле 1979 года. Аппарат председателя, помимо технических специалистов, будет состоять из «ветеранов партии», которым состояние здоровья или какие-либо иные причины не позволяют вести активную политическую деятельность. Этакий «совет старейшин» при Политбюро, с правом совещательного голоса. Разумеется, за исключением самого председателя, сохранившего все права в этом высшем партийном исполнительном органе (напомню: высшим органом КПСС является съезд).

Первыми членами «совета старейшин» стали товарищи Кириченко и Андропов. И если с Кириченко, откровенно дожившим до старческого маразма (в последнюю пару лет не был способен без ошибок даже прочитать фамилии людей), то с Юрием Владимировичем ситуация сложнее. Он, хоть и очень болен, но в моей «первой жизни» протянул ещё шесть лет. Видимо, тут сказались документы о провалах КГБ, подброшенные нами. И его, чтобы не выносить сор из избы, решили «уйти» на «кладбище слонов», которым и был задуман аппарат председателя партии. Ну, и, видимо, сказалась давняя вражда с могущественным министром внутренних дел Щёлоковым.

Любопытно было ещё одно «нестандартное» решение. Там же, на Пленуме, проголосовали за восстановление в партии Вячеслава Михайловича Молотова (того самого, всё ещё здравствующего и ведущего тихую жизнь пенсионера), Георгия Максимилиановича Маленкова и Лазаря Моисеевича Кагановича. Некогда ключевым фигурам так называемой «антипартийной группы», пытавшейся в 1957 году свергнуть Хрущёва, по словам зарубежных радиостанций, предложили войти в этот самый аппарат председателя партии. Насколько это соответствует действительности, пока неясно: слишком мало времени прошло.

Но больше всего меня порадовало то, что на должность секретаря ЦК по сельскому хозяйству вместо недавно умершего Кулакова избран вовсе не Горбачёв, а Пётр Миронович Машеров. Пусть и имеющий техническое образование, но добившийся огромного роста сельскохозяйственного производства в Белоруссии. Не только за счёт экстенсивного развития (имеется в виду осушение знаменитых белорусских болот и увеличение за счёт этого посевных площадей), но и благодаря мощному приросту урожайности. Например, по пшенице — почти в три раза.

Что будет с «Горби»? А хрен его знает. По радио о его судьбе пока ни слова, а газету «Правда», где должны быть опубликованы все открытые решения Пленума, мне пока не купить: эти два дня я безвылазно сижу дома. Да и на то, чтобы их опубликовать, требуется время.

Тридцатого ноября, наконец, после школы забежала Муртазаева. Похохотала над процитированной мною народной мудростью «сопливых вовремя целуют», которой я оправдал то, что ограничился поцелуем подружки в щёчку. Грузить её походом на почту и покупкой «Правды» я тоже не стал: мне всё равно завтра идти в Городок на приём к врачу, чтобы «закрыть» справку о болезни, вот и куплю. А убедившись, что у меня полно еды (вчера вечером опять заскакивала мама и натащила домашней снеди), она даже интересоваться не стала, не голодаю ли я тут в одиночестве. Не просто не голодаю, а ещё и её подкормил мамулиной стряпнёй.

Мама известила, что в выходные отец опять «будет убиваться на пилораме». Без меня: мне хоть в субботу и выходить в школу, но родители посчитали, что работать на морозчике — пока не для парня, только-только пришедшего в себя после простуды.

— Дядюшки твои обещали приехать, вот и помогут.

Впрочем, и мне сидеть без дела не придётся: два дня баню топить, чтобы мужички согрелись после работы на свежем воздухе. На очень свежем. Ну, и опилки от грызущих дерево пил летят не только в яму, находящуюся под пилорамой, а их с тела обязательно смывать требуется. Душ для этого хорош, конечно, но баня лучше. А кому воду возить, пока остальные работают? Мне, конечно.

Ладно, хоть не таскать вёдрами: зимой для этой «повинности» наступает облегчение. Есть в хозяйстве специально оборудованные сани, на которые плотно устанавливается сорокалитровая фляга. Подсунул её под трубу водоразборной колонки, залил, закрыл плотно прилегающей крышкой, переставил на сани и толкай их до самой бани. Куда легче и быстрее, чем семенить с коромыслом на плечах, рискуя расплескать вёдра. Устаёшь от работы водовоза намного меньше, чем от труда водоноса.