В отличие от генерала, она на звонки с незнакомых номеров отвечает. Так что о времени моего визита договорились без проблем. Но на этот раз я заявился «чин чинарём»: с букетом цветов, вином и закуской. Правда, закупался не в том магазине, возле которого вчера погибли люди. Пусть там за прошедшие сутки и убрали повреждённые машины, смели битые стёкла и замыли кровь, но всё равно было неприятно туда идти. Марина, кстати, тоже призналась, что ей страшно появляться там, где она чуть не погибла.

Оказывается, она всё-таки сплавила Леночку матери на сутки. Откровенно признавшись, что собирается провести ночь с мужчиной, который её спас во время вчерашнего террористического удара. Так что мать пообещала не беспокоить нас звонками. И не беспокоила.

Узнав, что всё между нами этой ночью и закончится, девушка, конечно, расплакалась.

— Далеко уезжаешь?

Если судить по расстоянию, то не очень. А если по времени…

— Если снова появишься в городе, то приходи. Я буду ждать.

Может быть, и буду приходить. Не всё от меня зависит. Но не часто, чтобы окончательное расставание Марины со мной не стало мучительным. У нас ведь ничего, кроме секса, общего быть не может. Это уже не мой мир, ей туда, где я теперь обитаю, не попасть никак.

Маслица в огонь подлил снова приехавший Яков Фёдорович, поглядевший на мою физиономию с чёрными кругами вокруг глаз.

— Красавчик! Дорвался до бесплатного…

Не столько я, сколько Маринка, решившая выжать максимум из ночи перед расставанием. И так выжимала, что утром морщилась, провожая меня.

— В общем, парень, давай-ка ты начнёшь постепенно перемещать свои запасы в семьдесят девятый год. Аккуратно, без спешки, но приступай.

— Что-то случилось?

— Пока ещё нет, но лучше будет подстраховаться, чтобы не пришлось пороть горячку. Постарайся найти место, чтобы туда никто из посторонних заглянуть не мог. Рано тебе ещё «палиться».

22

Рано, не рано, а пришлось. Точнее, случилось. Причём, по моей же собственной глупости. Я настолько обрадовался тому, что приволок в прошлое ноутбук, что просидел над ним чуть ли не до утра. И, самым классическим образом, заснул мордой на столе рядом с ним. А проснулся от того, что папа потрепал меня по плечу: оказывается, он не стал дожидаться середины дня, а приехал за мной и привезённым мной из Москвы с утра.

— Что это?

Хлопаю глазами, пытаясь сообразить, где я нахожусь. Так, кажется, сообразил. И тут же осознал глубину провала.

— Пап, лучше тебе этого не знать.

— Это ещё почему? Что ты от меня скрываешь?

Заставка на рабочем столе ноутбука — закат на озере Аушкуль. Настоящее буйство разных оттенков золотого, красного и багряного цветов. Такое качество изображения сейчас недостижимо не только у цветного телевизора, но и у фотографий такого размера, отпечатанных с обычной плёнки. Палево — просто голимое!

— Ты спрашиваешь, что это такое? — вздыхаю я. — Это то, чего в наше время не может быть. И появится только лет через сорок. Садись, пап. Или нет, поставь, пожалуйста, сначала чайник на плитку, а потом садись: разговор непростой будет. И, пожалуйста, не смотри на меня, будто я свихнулся. Не свихнулся.

— Тогда откуда это, если, как ты говоришь, его не может быть?

— Принёс сегодня ночью из две тысячи двадцать… Да не столь важно, какого конкретно года. Как и шипованные шины для нашей машины, которые я оставил в сенях и прикрыл дерюжкой. Выйди, посмотри! Заодно и на год их изготовления глянь Только чайник, ради бога, всё-таки поставь: мне проснуться надо.

Бррр! Кофе, только кофе! Причём, лошадиную дозу, чтобы мозги поскорее заработали.

— В общем, мы с тобой сегодня никуда не поедем, пока колёса не переставим. Ещё не хватало с дороги улететь на нешипованной резине. Я специально брал сразу на дисках, чтобы не маяться с перебортовкой.

У отца — даже не когнитивный диссонанс, а полнейшее ох*ение.

— Всё ещё не веришь? Тогда посмотри на клейме дату выпуска усилителя, который я «купил неисправным, под ремонт».

— Ноль четыре восемьдесят пять…

— А какой сейчас год? Теперь смотри сюда, на экран.

Пока он выглядывал в сени и возился с чайником, я открыл папку со сканами моих документов. А теперь щёлкнул мышкой по иконке со страничкой из паспорта.

— Читай. Все данные читай.

— Это… ты?

— Это я, но через… э-э-э… двадцать четыре года.

— А почему поверх лица двуглавый орёл?

— А вот об этом не спрашивай. Вообще не спрашивай! За знание этого не просто посадить могут, но и вообще прикопать так, что никто и никогда не найдёт. Обо всём, что угодно, спрашивай, но только не о политике!

— Так значит, тебя всё-таки подменили?

— Не совсем. Моё сознание старика из далёкого-далёкого будущего переместили в моё же собственное тело четырнадцатилетнего пацана. В те несколько минут, пока я лежал без сознания после попадания пули в голову. Отсюда и мои провалы памяти: просто невозможно помнить абсолютно всё, случившееся с тобой за почти семьдесят лет. Как я в той жизни был именно вашим с мамой сыном, так и в этой остался. И телом, и разумом.

— Но как такое вообще возможно?

— Я даже не спрашиваю, слышал ли ты про Герберта Уэллса. Да, машина времени возможна. Не такая, как описана у него, совсем не так действующая, но возможна. Просто посмотри на эту переносную ЭВМ, которая намного мощнее тех, которые сейчас занимают несколько машинных залов: её, как я уже сказал, я принёс сегодня оттуда, из далёкого будущего. Да и вообще много чего принёс. Например, магнитофон, часть магнитофонных плёнок, огромное количество записей более поздних лет, многие радиодетали, которые ещё не выпускаются промышленностью. Я почти год готовился к тому, чтобы заново начать жизнь.

Оставив папу переваривать услышанное, я пошёл наливать из закипевшего чайника. Ему чай, мне кофе. Артефактный, кстати.

— Так ты и о нашем будущем всё знаешь? — прервал отец затянувшееся молчание.

— Уже нет.

— В каком смысле?

— Я уже достаточно многое изменил, чтобы оно стало непредсказуемым. Например, в том… временнОм потоке ты погиб в апреле 1983 года. Но в этой моей жизни ты уже не окажешься в том месте в то же время.

— Ты уверен?

— Ну, не станешь же ты бросать новый, хороший собственный дом со всеми удобствами ради того, чтобы переехать в «казённую» квартиру в неблагоустроенном доме! — усмехнулся я.

— Так вот, значит, из-за чего ты нам мозги компостировал с этим домишком! — обвёл он руками комнатку.

— Ага. А ещё — переписывал выигрышные номера «Спортлото» на десяток лет вперёд. Обыкновенное мошенничество, и никакой ловкости рук.

— А мать?

— Всю жизнь прожила одна. И ещё была жива, когда умер я.

— Умер?

— В момент переноса сознания. Впрочем, и без этого мне оставалось жить не больше месяца. Но, повторяю, как всё будет теперь, я уже не знаю. Я уже очень многое поменял. В том числе, и во время этой моей поездки в Москву. И ради чего я туда ездил, тоже не спрашивай. И пожалуйста, пап, держи язык за зубами. Крепко держи! Даже маме ничего не рассказывай. Это всё действительно очень опасно для неё, для тебя, для меня. А ещё — не обижайся, если я тебе что-то буду подсказывать: я всё-таки по мозгам в полтора раза старше тебя. К тому же, жизнь прожил очень насыщенную и непростую, добился в ней такого, что никому из наших с тобой общих знакомы и не снилось.

Отец заметил, как я поморщился, неудачно пошевелившись.

— Чего кривишься?

Я задрал футболку, оголяя повязку.

— Осколочное ранение оболочкой кассетного боеприпаса. Пустяк, просто кожу рассекло.

— Какого боеприпаса?

— Кассетного. При взрыве разбрасывающего мелкие бомбочки, которые, в свою очередь, сами разбрасывают мелкие поражающие элементы, чтобы накрыть как можно большую площадь. Маме скажем, что о торчащий гвоздь распорол.

— Так ТАМ война, что ли?

— Об этом тоже не спрашивай.

Когда меняли колёса, я тоже ткнул пальцем в дату выпуска. Резину, я, конечно, подбирал не иностранную, а отечественную, марки «Кама», но вот дату выпуска изменить никак не мог. Впрочем, и многое другое, включая шипы, но в этом можно сослаться на новую модель, только-только вставшую на конвейер. Мол, заботливый сынок не поленился такую тяжесть аж из МОСКВЫ!!! приволочь. А вот с датой пришлось напомнить: