Мы встречаемся со всеми на большой открытой обеденной зоне, где ряды длинных деревянных столов тянутся на расстояние двух или трёх коттеджей фэй. Столешницы выглядят так, словно вырезаны из одного цельного куска древесного ствола. Фэй и миниатюрные крылатые создания самых разных цветов сидят вокруг, оживлённо болтая; крылатые существа присаживаются на плечи и порхают между столами. Крона деревьев здесь более густая, плотно сплетённые лианы защищают ужинающих от непогоды.

Кажется, всё в Иве разделено какими-то природными барьерами, продуманными перегородками, очень похожими на те лианы, с помощью которых фэй удерживали Мелека между келпи.

К этой зоне примыкает большая лужайка, где дети бегают за мячом. Атмосфера царит просто праздничная.

Тут и там рядом с необычными фэй виднеются небольшие группки людей, что не должно было бы меня удивлять. Но меня это удивляет. Сколько из них с карими глазами? При мысли о брате сердце сжимается от боли, ведь я знаю, что не найду его здесь.

Найди меня в своём сердце, где мы равны. Эти слова стучат в висках набатом, пока я прохожу мимо карих глаз всевозможных оттенков — больше, чем я видела с тех пор, как покинула фабрику молний.

Идя вперёд, я любуюсь красотой низко свисающих лиан, цветущими над головой персиковыми цветами, а сквозь небольшие просветы в кроне сияет ослепительно-голубое небо. Это так нереально. Этот лес. Эта красота. Эти краски.

Сера ведёт нас к столу в самом центре, где я замечаю Санни; он сидит и уплетает из огромной миски что-то, похожее на мороженое. Он откусывает просто гигантский кусок, его глаза, кажется, больше желудка. С набитыми щеками он поднимает взгляд, замечает нас и тут же вскакивает со стула.

Сияя от восторга, он во всё горло кричит, с трудом проглотив еду:

— Мама! Папа!

Его непослушные тёмно-каштановые волосы, которые я отказываюсь стричь, потому что они делают его слишком похожим на Мелека, спадают на глаза волнами; он смахивает их и несётся к нам, лавируя между фэй и людьми. Мой муж садится на корточки рядом со мной, всё ещё крепко сжимая мою руку, и наш сын на бешеной скорости влетает в его объятия.

Счастье Мелека безгранично.

— Я скучал по тебе, сынок.

Санни отстраняется.

— Ты снова можешь говорить?

Я убираю волосы с лица нашего дикарёнка.

— Да. Я его починила, — хихикаю я.

Мелек одаривает меня взглядом из серии «ну подожди, вот останемся наедине». С моим только что исцелённым телом мысль о том, что он снова оставит на мне свои метки, заставляет желание сгущаться в венах. То, как моё тело мгновенно реагирует на него, до сих пор выводит меня из себя.

Выпустив мою руку на секунду, он сажает Санни себе на плечи — любимый способ передвижения нашего сына — и мы втроём, держась за руки, идём к столу. Мой разум просто плавится от того, насколько идеален этот момент. Я держу рот на замке, чтобы не сглазить. Некоторые фэй провожают нас любопытными улыбками, но в основном на нас никто не обращает внимания.

— Наконец-то, — бормочет Рен с набитым фруктами ртом. Моё внимание привлекает блеск серебряных и золотых колец. — Ему оставалось пару раз укусить, прежде чем он собирался бежать обратно в коттедж, и я уже начал бояться за его маленькие глазки.

— Ох, Ренфир. — Сера садится рядом с ним и игриво хлопает его по плечу. Мы с Мелеком и Санни садимся напротив них.

Рен передаёт Санни его еду, и он делится с Мелеком и мной кусочком. Странный фруктовый вкус оставляет на языке восхитительное кисло-сладкое послевкусие. Я уже собираюсь спросить, как мне получить порцию этой необычной еды, когда появляется группа фэй и ставит на наш стол ещё несколько керамических мисок, а также тарелку со свежеиспечённым хлебом.

— Как только проголодаетесь, просто садитесь за стол. Наши повара принесут вам блюда дня.

— И всё? — Следом появляются кувшины с кристально чистой лимонной водой.

— И всё. В Иве у каждого есть своя работа. Мы все равны. Каждый вносит свой вклад. У нас есть мудрецы, которые помогают направлять нашу общину. В конечном счёте мы несём ответственность за каждое живое существо под этой кроной. Мы — семья.

Его слова затрагивают какую-то неизведанную струнку тоски внутри меня. Они — семья. Они делают это вместе. Это не закон джунглей, где выживает сильнейший. Здесь они просто заботятся друг о друге, потому что так легче.

Вот оно, Никс. Ты был прав. Больно думать о том, как бы он радовался этому прекрасному миру. И мама тоже. Здесь бы мы процветали, а не тратили бы свои жизни на то, чтобы работать ради смерти.

Мой взгляд скользит мимо Рена; ряды за рядами люди и фэй радостно общаются друг с другом. Женщина с синеватой кожей и бирюзовыми волосами увлечённо жестикулирует перед мужчиной-человеком с каштановыми, выгоревшими на солнце волосами средней длины. На мгновение мои глаза отрываются от него, но тут же возвращаются обратно, и я вижу, как он улыбается её рассказу, и на его левой щеке отчётливо выделяется белый шрам…

От одного этого зрелища всё внутри меня леденеет; эта отметина на его коже вспышкой возвращает меня к брату, которого я потеряла больше десяти лет назад. Я тру глаза, не веря тому, что вижу. Взглянув снова, я сталкиваюсь с мерцающими карими глазами, устремлёнными на меня. Удивление. Оно пробирает до костей. Это лицо, смотрящее на меня, — единственная причина, по которой я здесь. Моя борьба. Мой спасательный круг. Боль, впечатанная в каждую морщинку, подчёркивает обветренную кожу. Конечно, у многих людей может быть такой цвет глаз, особенно здесь. Мой разум снова пытается убедить меня в том, что это иллюзия.

Чего я никак не ожидаю, так это того, что этот мужчина с этими разрывающими душу радужками и шрамом на щеке встанет на стол, за которым он только что ел. Человек, одетый в простые тёмно-зелёные брюки, такого же цвета жилет и кремовую рубашку. Он чистый — слишком чистый для того человека, которого я помню.

Моё тело непроизвольно поднимается само по себе, словно маяк, нашедший свою безопасную гавань среди бури страданий, длившейся последние двенадцать лет.

Его волосы, такие непривычные по длине, сбивают меня с толку, но затем он улыбается самой тёплой улыбкой на свете. Улыбкой дома. Моего дома. Моей семьи. Этот шрам на левой щеке — я ахаю. Узнавание. Понимание. Осознание.

Сердце колотится где-то в горле.

Люди что-то говорят мне. Маленькие ручки дёргают за платье. Но я вижу только его.

И он произносит эти слова. Слова, которые разрушили меня. Слова, которые заставляли меня стоять на ногах. Самый сладкий звук, известный человечеству. Самая прекрасная поэзия, наполнявшая нашу семью такой любовью.

— А если ты когда-нибудь забудешь… — Он говорит громко, идя по прямой прямо к нашему столу. Несмотря на то, что нас разделяют как минимум два стола, он перешагивает через них один за другим; фэй с радостью уступают ему дорогу, словно подобные всплески эмоций — обычное дело в этом краю, где признания в любви принято кричать на весь мир, а не прятать.

— …найди меня в своём сердце, где мы равны.

Он стоит на последнем столе перед нашим. Я чувствую за спиной успокаивающее присутствие надёжного, широкого тела; муж стирает слёзы, беспрестанно катящиеся по моим щекам, и ласково шепчет на ухо:

— Я держу тебя.

Мой муж знает, что мне нужно, прежде чем я успеваю об этом попросить.

И по правде говоря, я рада, что хоть кто-то знает, потому что я вижу самую сумасшедшую хрень в известной вселенной. Правду, которой не должно быть. Я вижу призрака, который преподносит мне всё, о чём я когда-либо мечтала. Должно быть, я мертва. Умерла на руках у Мелека в том тоннеле. Это единственное объяснение.

Рен и Сера расступаются перед ним — перед моим братом — который поднимается на наш стол. Я не смею разорвать наш зрительный контакт, боясь, что он исчезнет так же быстро, как и появился. Он садится передо мной, шепча самым чистым, самым спокойным голосом из давно минувших воспоминаний — когда он обнимал меня поздней ночью, мечтая о большем.