— Давай, ломай, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Его планы на мой счёт не могут быть хуже той боли, которую я чувствую в сердце.

— Разожми.

Наши взгляды сцепились в столкновении воль, и я не понимаю, что он имеет в виду, пока он не переводит взгляд на мои сжатые кулаки.

— Зачем?

— Потому что я знаю, что я единственный, кто заметил, в каком они состоянии.

Ах, вот оно что. Лопнувшие и покрывшиеся коркой волдыри, красные, воспалённые линии от ожогов сваркой и свежие порезы, полученные пару дней назад, когда один особенно неподатливый винт решил, что моя ладонь ещё недостаточно расхуячена. Старые болячки вскрылись, и соленс уже успел запятнать его девственно чистый пол. Отлично. Оскалив зубы, я осматриваюсь. Похоже на какую-то комнату, размером примерно с мою палатку дома, с небольшим столиком, мягкими стульями и рядами, нескончаемыми рядами книг. На мгновение опешив, я приоткрываю рот, но тут же захлопываю его. Его бесит, что я пачкаю его аккуратное пространство с книжными полками от пола до потолка и письменным столом, на котором стоят компактный экран и стопка бумаг с лежащей сверху ручкой.

Ничего похожего на неряшливые обрывки одеял на резиновом полу и шаткий, перепаянный сто раз стол со стульями. Здесь всё слишком безупречно. Если бы не ждущие бумаги, я бы решила, что здесь никто не живёт. Он что, и спит тут тоже?

Я ослабляю хватку и раскрываю то месиво, в которое превратились мои ладони. Удары по его спине точно не пошли им на пользу. Соленс струится по длинному порезу на левой руке, а корки на правой наполовину сорваны.

— Если вы ещё не заметили, лорд-командир, моё состояние — это ваша вина.

Ваша. Хало. Для меня они все одинаковы.

— Это, — он разжимает безжалостную хватку на моих запястьях, — неприемлемо.

Этот ублюдок серьёзно? Я наклоняюсь вперёд — что означает, что теперь я нахожусь ближе к его внушительному телу, — ровно настолько, насколько позволяет мой тюремщик, и смеюсь прямо в его до бесполезности загадочное, словно высеченное из камня лицо. Это помогает немного снять ярость, что служит приятной передышкой от леденящего кости горя, преследующего меня с того момента, как я покинула фабрику.

— Это дело рук Пустых.

Приподнявшись на ноющих ногах, я дотягиваюсь макушкой до его подбородка. От разницы в росте у меня кружится голова.

— Ты часто испытываешь потребность сопротивляться власти?

— Нет, только тем, кто причиняет боль моей семье.

— Я не причинял боли твоей семье.

— Вы ведь лорд-командир Хало, не так ли?

— Так и есть.

— Что ж, — я с силой толкаю наши соединённые руки в его твёрдую, как скала, грудину, — тогда с таким же успехом можете прямо сейчас пустить мне пулю в лоб.

В уголках его губ появляется усмешка, которую мне хочется стереть пощёчиной, но он по-прежнему держит меня за запястья, сжимая их чуть сильнее, чем раньше.

— И зачем мне это делать?

Он не понимает. Я не стою здесь, вторгаясь в его личное пространство, в надежде выжить. Отнюдь нет.

— Потому что если вы этого не сделаете, это сделаю я.

Я вкладываю в эти слова весь свой гнев. Настолько, что чувствую, как он пульсирует во мне, вырываясь наружу. Раздражение почти осязаемо. Словно искрит электричество. Опьяняющий аромат мыла даёт мне понять, что он недавно принимал душ. Ещё один повод его ненавидеть.

Голова командира наклоняется и задевает моё ухо. Не ожидая такой внезапной близости, я задерживаю дыхание.

— Хорошо, что я держу своё оружие под замком.

Он отстраняется так же быстро, как и приблизился, но мои лёгкие, кажется, всё ещё не могут этого осознать. Мужчина снова разглядывает мои ладони.

— Иди за мной.

Голова идёт кругом от недоумения, когда он подтаскивает меня к своему столу, берёт под мышки и усаживает прямо посреди своих бумаг — вместе со всей грязью, соленсом, вонью и прочим.

— Я не давала вам разрешения таскать меня, как непослушного ребёнка, — сверлю я его гневным взглядом, пока он открывает и закрывает нижний ящик стола, на котором я сижу.

— Я буду ухаживать за твоими ранами так, как сочту нужным, раз уж тебе суждено стать моей женой.

Поперхнувшись собственной слюной, я заикаюсь:

— ВАШЕЙ ЖЕНОЙ. Я… — Охуеть, блядь, не встать. Ублюдочный мудак.

Он делает шаг ближе, и мои руки взлетают вверх, припечатываясь к его когда-то чистой рубашке и куртке. В осознании того, что я испачкала его, есть странное удовлетворение.

— НЕТ.

— Хочешь, чтобы я вернул надзирателей и предложил тебя им вместо себя? Полагаю, они оба не женаты.

С открытым ртом я пялюсь на него. У меня есть грёбаный выбор? Смешно. Либо я выбираю Тупого и Ещё Тупее и узнаю, каково это — когда тебя «пускают по кругу» в качестве жены надзирателей Хало, либо выбираю их предводителя. Несомненно, с ним будет то же самое. Это закончится либо его, либо моей смертью. Другого пути нет. Пока мои мысли несутся вскачь, он окидывает меня взглядом, хватает за подбородок и заставляет заглянуть в галактики его глаз.

— Я не прикоснусь к тебе, пока ты сама не попросишь. Я не затаскиваю женщин в свою постель силой, и сейчас начинать не собираюсь.

— Вы прикасаетесь ко мне прямо сейчас, — ворчу я сквозь стиснутые зубы.

Пустые — лжецы. Я не могу доверять ни единому слову, слетающему с его губ.

— Я оставляю за собой право прикасаться к тебе, если ты ранена или пытаешься от меня сбежать.

— Весьма специфичные условия. Вы уже произносили эти слова раньше, ко-ман-дир?

Отпустив мой подбородок, он протискивается между моих слегка раздвинутых ног. Мои ладони сжимаются, пока я не впиваюсь изломанными ногтями в твёрдую плоть под тканью.

— Нет. Никогда, — отвечает командир, не дрогнув и не моргнув; он смотрит мне прямо в глаза, позволяя моим рукам упираться в него, пока его собственные руки покоятся по обе стороны от меня.

— Вы не прикоснётесь ко мне?

— Пока ты не попросишь.

— Пока я не попрошу. — Он кивает. — А что насчёт моей семьи?

— Мы станем семьёй. Больше тебе никто не нужен.

Лучше бы он просто ударил меня. Всадил пулю в череп. Удар, пронзающий моё тело, хуже удара молнии. Снова выбив меня из колеи, он берёт мои руки и протирает их холодным, щиплющим тонким полотенцем.

— Блядь! — Я пытаюсь вырваться, но его хватка настолько жёсткая, что я лишь притягиваюсь к нему ближе. — Да пошёл ты на хуй. Мы не семья. Если то, чего вы хотите — это прикосновения, спасите моего брата и мать, и я буду трогать вас хоть весь проклятый день.

— Нет.

Сердце, по которому он продолжает топтаться, лишь разлетается на ещё более мелкие осколки.

— Что значит «нет»? Ау. Перестаньте это делать. — Я дёргаюсь, а он тянет на себя, обильно смазывая обе мои ладони антисептиком.

— Нет, я не буду заключать с тобой сделок. Я командир. Ты будешь делать то, что я скажу.

— Нет. Не. Буду.

Я тяну руки. Бесполезно. Этот мужчина сделан из железа. Несмотря на весь мой гнев, я не смогу одолеть его. На мгновение обретя остатки логики, хотя она едва держится на волоске, я пытаюсь состряпать план. Возможно, он превосходит меня в силе, однако, если я выжду время, то смогу сбежать.

— Вы не прикоснётесь ко мне?

Он перевязывает мою руку чистым белым бинтом. Тот буквально сверкает своей тошнотворной безупречностью, пока он бинтует слева направо с какой-то звериной нежностью. Я сужаю взгляд на его губах, видя, как они шевелятся в тихом бормотании.

Закончив обрабатывать мои раны, он отвечает:

— Мы поженимся, и я к тебе не притронусь.

Миры сталкиваются, когда он снова застаёт меня с отвисшей челюстью.

— Пока ты не будешь умолять меня об этом.

Мой рот захлопывается с полным презрением.

— Я не умоляю, командир.

Хватка ослабевает, мои руки свободны; он делает шаг назад, держась на приличном расстоянии от того места, где я восседаю, пачкая его стол.

— Будешь.

Он так отчётливо уверен в себе. Я чувствую, как ярость возвращается с новой силой, и спрыгиваю, чтобы ткнуть пальцем в пятно соленса, которое я оставила на его рубашке.