— Теперь всё становится понятно, — тихо произнесла Оливия, нарушив молчание. — Вот почему она спасла Марселиуса. Он ведь её брат.

Паша Хасан кивнул, устремив задумчивый взгляд вдаль, и присел на край своего роскошного письменного стола. Его пальцы рассеянно выводили невидимые узоры на полированной деревянной поверхности, а голос звучал под тяжестью тайн, которые слишком долго приходилось хранить.

— Малик знал, — произнёс он с едва уловимой тоской. Его взгляд скользнул к прикреплённой на стене карте, испещрённой отметками сражений, уже отгремевших и ещё только предстоящих. — Твоя мать и Матиас опасны. Каждый наш шаг должен был оставаться в строжайшей тайне, иначе они уничтожили бы нас прежде, чем мы успели дать отпор.

Его взгляд переместился на кинжалы Солнца и Луны, лежавшие у меня на руках. Их энергия пульсировала у самой кожи, словно биение живого сердца.

— Сейчас преимущество на нашей стороне. Клинки у тебя, — произнёс он, словно пытаясь вернуть меня к действительности. — А у меня есть знания, которые ты ищешь.

В нём было нечто неотразимо притягательное, какая-то загадочная сила, заставлявшая меня тянуться к нему. Его слова повисали в воздухе, дразня обещанием ответов, которые всякий раз оставались чуть за пределами досягаемости.

— Прости меня, сын мой, Роман, за все испытания и проверки, которым я тебя подверг, — продолжил он, и его голос смягчился. В нём прозвучало сожаление, словно разлившееся в пространстве между нами. — Мне было мучительно смотреть, как вы с женой сражаетесь за свои жизни, но я выполнял приказы Лазаруса. Моя любовь к тебе и твоему брату безгранична, и мне невыносимо больно оттого, что я не могу быть частью вашей жизни. Я мечтал научить вас сражаться, ездить верхом и охотиться, но долг всегда стоял на первом месте.

Тяжесть его признания нарушила неподвижную тишину комнаты, наполнив её печалью и тоской по несбывшемуся. В его словах слышалось невысказанное извинение, словно он пытался перекинуть мост через долгие годы разлуки и отчуждения.

— Знаете ли вы, почему эти клинки настолько важны? — спросил он, понизив голос до шёпота, который, казалось, отозвался эхом в самых моих костях.

Мы с Оливией переглянулись, ощутив всю серьёзность вопроса. Затем медленно покачали головами.

Я повернулся к Оливии. Она сидела в нескольких шагах от меня и смотрела на меня с восхищением и тихой решимостью. Она была моим путеводным светом во тьме, помогала собирать воедино разрозненные осколки правды о моём прошлом и привела меня к этому самому мгновению. Без неё я до сих пор блуждал бы во мраке.

Не говоря ни слова, я протянул ей кинжалы, слегка склонив голову. Она приняла их с нежной улыбкой, и при передаче наши пальцы соприкоснулись. Между нами словно проскочила искра, напомнившая мне о той нерушимой связи, что помогала не терять почву под ногами. Затем я повернулся к отцу — человеку, который до сегодняшнего дня существовал лишь в моём воображении. Слёзы затуманили зрение, когда я шагнул к нему и крепко обнял. Я никогда не смел даже мечтать о подобном мгновении, и теперь, когда оно наконец настало, чувства захлестнули меня с головой.

— Спасибо, — прошептал я дрожащим от переполнявших чувств голосом. — За всё.

На краткий миг меня окутало умиротворение, тёплое и успокаивающее. Но даже пока я крепко обнимал его, тени по углам комнаты словно шептали о незавершённых делах и надвигающихся опасностях, поджидавших нас за пределами этой хрупкой передышки.

До конца было ещё далеко.

ОЛИВИЯ

Мой взгляд скользил по семейным портретам, украшавшим стены кабинета паши Хасана. От них словно исходила любовь. С какой нежностью была изображена мать Романа, с какой безмятежной, понимающей улыбкой… Точно такая же улыбка сейчас играла на лице Романа, стоявшего рядом со мной. Затем мой взгляд остановился на портретах сыновей паши Хасана — Романа и Марселиуса. Их юношеская жизнерадостность навсегда застыла на полотнах. При мысли о том, насколько глубокими были связывавшие их семейные узы, у меня потеплело на душе.

— Оливия? — Глубокий, звучный голос паши вырвал меня из задумчивости. — Ты выглядишь озадаченной.

Я повернулась к нему, и вопрос, который не давал мне покоя, наконец сорвался с губ.

— Почему эти клинки так важны? Откуда у них такая огромная сила? Почему все так отчаянно хотят ими завладеть?

Паша Хасан откинулся на спинку своего богато украшенного резьбой кресла. Его внушительная фигура, казалось, заполняла собой всё пространство. Он задумчиво соединил кончики пальцев. В глубине его тёмно-карих глаз мерцала мудрость, неподвластная времени, словно в них хранились тайны множества прожитых жизней.

— А как ты сама думаешь, почему они настолько желанны? — спросил он с располагающей, но загадочной интонацией.

Я замешкалась, ощущая за спиной надёжное присутствие Романа. Кинжалы Солнца и Луны неизменно вызывали во мне одновременно страх и благоговение, а окружавшие их тайны казались столь же необъятными, как сама Вселенная.

— Мы знаем совсем немного, — призналась я, стараясь говорить уверенно, несмотря на гложущие меня сомнения. — Но мы слышали, что они способны навсегда уничтожить тьму. Что могут исцелить даже самую неутолимую жажду убийства. А если они попадут не в те руки…

— Отчасти, — перебил меня паша Хасан с непроницаемым выражением лица. Он поднялся с кресла, подошёл к каменному камину и взял железную кочергу, стоявшую у очага. Языки пламени плясали, отбрасывая трепещущие тени на его лицо.

Мы с Романом переглянулись.

— Может быть… ради бессмертия? — предположил Роман, и в его голосе скептицизм смешивался с любопытством.

— Или они обещают своему владельцу абсолютную власть? — добавила я, вспомнив легенды, окружавшие подобные артефакты.

— Вы оба близки к истине, но всё же не совсем, — ответил паша Хасан. Его взгляд стал острее, словно он предлагал нам заглянуть глубже и найти ответ самостоятельно. Он поворошил кочергой дрова, раздувая огонь, и угли вспыхнули ярче. Затем вернул кочергу на место и снова опустился в кресло.

Раздражение разгоралось во мне, словно лесной пожар, с каждой секундой набирая силу. Казалось, недостающие кусочки головоломки были совсем рядом, но никак не желали складываться в единую картину. Любопытство жгло не менее яростно, заставляя меня искать ответы, несмотря на туман неизвестности, застилавший мысли.

Я глубоко вдохнула и позволила всему, что накопилось внутри, вырваться наружу, не пытаясь подбирать слова.

— Паша Хасан, — начала я, и мой голос слегка дрогнул, — с тех пор как я впервые переместилась во времени и оказалась в Древнем Риме, за мной идёт бесконечная охота. Тайны, ложь и предательство тянутся через всё происходящее одной непрерывной нитью. Бальтазар и другие существа тьмы преследуют меня на каждом шагу, пытаясь убить, и я больше не могу перестать задаваться вопросами… Какова правда об этих клинках? Откуда они взялись? И кто на самом деле такие Сальваторе и Лазарус, эти загадочные отцы тьмы и Рождённых временем? Мне необходимо разобраться. Хватит недомолвок и полуправды. Я хочу узнать всю историю.

Паша Хасан прищурился, и его тёмные глаза сверкнули, словно обсидиан в мерцающем свете камина. Между нами повисла тишина, тяжёлая от невысказанных истин. Я чувствовала, что мы стоим на пороге откровения, готовые наконец приподнять завесу над тайной, слишком долго скрывавшейся во мраке. То, что он собирался сказать, могло осветить наш дальнейший путь… или погрузить нас в ещё более глубокую тьму.

Паша Хасан подался вперёд, и его высокая фигура отбросила на стены длинные, причудливо искажённые тени. Отблески пламени плясали на его лице, чередуя свет и мрак и подчёркивая всю серьёзность момента. Он поманил нас согнутым пальцем и заговорил тихо, тщательно выговаривая каждое слово. Я придвинулась к краю кресла, чувствуя, как сердце колотится в предвкушении. Роман, сидевший рядом, взял меня за руку, и тепло его ладони помогло мне справиться с бурей чувств, бушевавшей внутри. В комнате воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине. Мы приготовились услышать правду, от которой зависело всё наше будущее.