План Романа стал для нас путеводным светом, указывающим дорогу сквозь окружавшую нас тьму. Вместе, одной семьёй, мы встретим всё, что ждёт нас впереди.

АЛИНА

Моё сознание затрепетало, словно угасающее пламя, когда я начала приходить в себя. В нос ударило зловоние разложения и сырого камня. По спине пробежал ледяной озноб, и я застыла, почувствовав, как что-то ползёт по коже. Меня охватила паника. Я рванулась, пытаясь освободиться от цепей, которыми была прикована к стене, и металлический лязг эхом разнёсся в гнетущей пустоте. По телу поползло неприятное щекочущее ощущение. Я опустила глаза и с ужасом увидела десятки крошечных белых опарышей, копошившихся на моей коже. Они извивались и кишели повсюду: одни ползли вверх по ногам, другие уже касались лица. От их скользких, неустанных движений к горлу подкатила желчь. Я отчаянно забилась, пытаясь стряхнуть с себя мерзких тварей.

Из моей груди вырвался дикий, раздирающий горло крик. Он прокатился сквозь темноту и вернулся ко мне издевательским эхом.

— Где я? Кто-нибудь, помогите! — Слова сорвались с губ, пропитанные отчаянием.

— Алина, дочь моя, ты в порядке? — Голос, полный боли и тревоги, прорезал удушающую тьму. Мой отец. Матиас. Его присутствие было жестокой насмешкой судьбы: с одной стороны, утешало осознание, что я не одна, с другой — повергало в отчаяние понимание, что он тоже оказался пленником этого кошмара наяву.

— Где ты? — прохрипела я, поворачиваясь на его голос, хотя непроглядная чернота нашей темницы не позволяла ничего разглядеть.

— В каком-то тёмном месте, дорогая, — ответил он приглушённым голосом, словно пытался докричаться до меня сквозь невидимую преграду. Затем его тон ожесточился, наполнившись горьким упрёком. — Ты всё проебала. Ты знала план. Но тебе не хватило терпения. Ты раскрыла себя перед Оливией. А я в пылу происходящего последовал твоему примеру. И вот теперь мы здесь, в пыточной камере Сальваторе.

Его слова обрушились на меня словно удар молота, и я застонала под тяжестью нашей общей участи. Сальваторе. Темнейший из тёмных. Сам отец теней. Какие чудовищные пытки ожидали нас в его логове?

Чувство вины скрутило внутренности тугим узлом, куда более тяжёлым, чем цепи, впивавшиеся в мои запястья. Мы угодили в ловушку, которую так тщательно расставляли для других, и всё из-за моей безрассудности. Моё неукротимое нетерпение разрушило хрупкое равновесие нашего замысла, и теперь мы расплачивались за это.

Я отчаянно скребла кожу, пытаясь избавиться от извивающихся опарышей, облепивших моё тело. Их склизкие тельца служили неотступным напоминанием о моём падении. От омерзения желудок скручивало всё сильнее, и я уже чувствовала, что меня вот-вот вырвет, когда внезапно вспыхнул зловещий свет. Он отбросил длинные, уродливые тени на сырые каменные стены подземелья, превратив темницу в ещё более жуткое место.

В дверном проёме возник силуэт Сальваторе. Одно его присутствие давило на меня не меньше цепей, сковывавших мои руки. Его злобный, издевательский хохот отразился от стен, и в этом звуке слышалось обещание боли и отчаяния.

— Ебаные идиоты, — прорычал он с неприкрытым презрением. — Всё, ради чего мы работали… Абсолютно всё пошло по пизде всего за несколько месяцев.

Я содрогнулась. Холодные цепи загремели, когда я инстинктивно попыталась отстраниться от него, мечтая сжаться до такой степени, чтобы вовсе исчезнуть. Его присутствие душило, и с каждым его шагом невидимая тяжесть всё сильнее сдавливала мою грудь.

— Почему, — продолжил Сальваторе, расхаживая перед нами словно хищник, смакующий мгновения перед нападением, — стоило мне только отпустить тебя к твоей дочери, Матиас, как ты умудрился всё проебать? Надо было самому всем заняться.

Его шаги зловеще отдавались эхом, когда он повернулся к моему отцу. С каждым словом его голос становился всё мрачнее.

— Твоя задача была предельно проста — сохранить Оливии жизнь. А не напугать её до полусмерти. Ты должен был сделать так, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Чтобы ей было спокойно. Чтобы она доверяла тебе. — Он остановился, пронзая нас обоих острым взглядом. — Но что сделал ты? Напугал её до усрачки и показал, кто ты такой на самом деле, — грёбаный злодей.

Его слова полоснули меня словно бритвой, разрезая последние хрупкие остатки моей решимости. Тщательно выстроенная нами за годы манипуляций маска рассыпалась в прах у наших ног, уничтоженная собственной самонадеянностью. То, что ещё недавно казалось почти достигнутым, теперь было бесконечно далеко. Доверие Оливии стало столь же недосягаемым, как звезда в ночном небе.

— Оливия не должна была тебя бояться, — прошипел Сальваторе, и каждое его слово сочилось ядом. — Она должна была находить рядом с тобой утешение и чувствовать себя в безопасности. Но вместо этого ты угрожал убить её и её невинного ребёнка. Ты даже не попытался заслужить её доверие. Ты заставил её увидеть, кто ты такой на самом деле. И что теперь? — Его голос понизился, став ледяным и беспощадным. — Назад пути нет.

В его тоне звучала окончательность приговора, не подлежащего обжалованию.

Когда Сальваторе перевёл взгляд в сторону, я проследила за ним и увидела своего отца, Матиаса, прикованного к стене. Ветви белладонны туго обвивали его тело, и их ядовитые объятия казались чудовищной насмешкой над нежностью. Цветы касались его щёк, а их смертоносный аромат словно издевательски напоминал о таившейся в них угрозе. Агония отца отпечаталась на его искажённом лице. Каждая судорога боли служила жутким свидетельством извращённого представления Сальваторе о справедливости.

Я беспомощно наблюдала за происходящим, продолжая смахивать с кожи ползавших по мне мерзких тварей. Казалось, с каждой секундой их становилось всё больше.

Голос Сальваторе вновь прорезал удушливый воздух, острый и беспощадный.

— Ты позволил Малику увидеть твою истинную сущность. Я прислушался к твоим мольбам и разрешил тебе воссоединиться с дочерью, а ты вот как распорядился этим шансом. Теперь Малик знает, что ты лжец. Он видит тебя насквозь и знает о тьме, которую ты так старательно пытался скрыть.

Мучения Матиаса были почти осязаемы, но он молча сносил обвинения Сальваторе. Безысходность тяжёлым камнем легла мне на грудь, однако я не могла отвести глаз от ужаса, разворачивавшегося передо мной.

— Я наблюдал за вами обоими, — продолжил Сальваторе, и его голос был полон гнева. — Видел, как Оливия случайно наткнулась на вас и подслушала разговор о ваших зловещих планах. Пока вы не заполучили оба клинка, твоей единственной обязанностью было оставаться любезным графом Монтего, заботливым дедушкой, заслужившим доверие Оливии. Вместо этого ты позволил своей ярости вырваться наружу, напугал Малика и разрушил хрупкую иллюзию, которую должен был поддерживать.

Слова Сальваторе больно ранили. Каждое из них становилось беспощадным напоминанием о том, насколько сокрушительным оказался наш провал.

— Ты должен был сделать так, чтобы Оливия чувствовала себя в безопасности, — прорычал он, расхаживая взад-вперёд словно хищник в клетке. — Ты должен был показать ей, что вы с Алиной едины, заставить поверить, будто вы её союзники, будто вы сражаетесь на правильной стороне этой войны. Вместо этого ты показал своё истинное лицо, и теперь всё пошло прахом.

Он был прав. Мы прикрывались притворной добротой, создавая видимость душевного тепла и крепких семейных уз. Но под этой тщательно сплетённой ложью скрывалась гниющая тьма, которую мы больше не могли утаивать. И теперь она грозила поглотить нас целиком.

— Она чувствовала, что с тобой что-то не так, но всё равно могла бы остаться вашей союзницей, если бы ты сделал то, о чём я просил, — прошипел Сальваторе. Его слова звучали как беспощадное перечисление наших ошибок, и каждое становилось очередным гвоздём в крышку нашего общего гроба.

— А теперь, — произнёс он, заложив руки за спину и устремив на меня злобный взгляд, — перейдём к следующему вопросу. Где, блядь, Бальтазар?