— Боже мой, она здесь, — прошептала я, едва выговаривая слова от переполнявших меня чувств.

Амара улыбнулась нам с нежностью, а её глаза сияли гордостью.

— Ты так хорошо справилась, любовь моя, — произнёс Роман, поглаживая меня по волосам. — Ты была невероятна.

Взгляд Амары переместился на крошечную жизнь, уютно устроившуюся между нами. Её улыбка стала шире.

— Похоже, ваша дочь — Рождённая временем.

По моему телу пробежал холодок, резко контрастировавший с теплом малышки, которую я прижимала к груди. Рядом Роман судорожно вдохнул, и в его широко распахнутых глазах отразилось осознание всей значимости этого мгновения. Взгляд Амары переместился к металлическому блеску, мерцавшему в тусклом свете, — кинжалу Рождённых временем, безобидно лежавшему рядом со мной.

Амара подняла клинок дрожащими от изнеможения и благоговения руками. Это было не просто оружие, а артефакт судьбы, символ наших испытаний и побед, которому теперь предстояло перейти в руки нового поколения. Она повернулась к Роману и протянула ему кинжал.

Роман принял его, обхватив пальцами рукоять. Тяжесть клинка разительно контрастировала с хрупкой жизнью, которой он только что помог появиться на свет. На мгновение он замер, постепенно осознавая всей душой глубину значения того, что держал в руках.

Темнота окутала нас, но нас связывал свет, который не могло затмить никакое солнечное затмение, — мы были семьёй, закалённой временем и испытаниями. Наши слёзы беззвучно падали, становясь безмолвной одой любви и чуду, объединившим нас в это священное мгновение глубоко в недрах земли.

Прижимая к себе новорождённую дочь, чьё тихое дыхание казалось чудесным ритмом посреди неподвижной тишины пещеры, я нежно потёрлась носом о её мягкий, крошечный носик.

— Добро пожаловать в этот мир, малышка, — прошептала я с благоговейным трепетом в голосе. — Ты родилась двадцать пятого февраля тысяча пятьсот девяносто восьмого года, и тебе суждено стать женщиной, над которой не властны ограничения времени.

— Главное, что ты в безопасности и наша малышка появилась на свет, — произнёс Роман. Его уверенный голос помогал мне обрести опору посреди вихря переполнявших меня чувств. Он наклонился и поцеловал меня в лоб, а затем в щёку. Его тёплые, непоколебимые глаза излучали настолько глубокую любовь, что она казалась самой силой природы — несокрушимой, вечной. Она поглощала нас обоих, становясь крепче с каждым ударом сердца. В тот миг мы словно пустили корни друг в друге, переплетясь, подобно древним деревьям, чьи корни уходят всё глубже в землю.

— Как мы её назовём? — тихо спросила я, повинуясь внезапному порыву. Имя заключало в себе силу, особенно для той, кому суждено было выйти за пределы времени.

Взгляд Романа опустился на крошечное личико дочери. Он нежно провёл большим пальцем по её щеке, и черты его лица смягчились, пока он размышлял.

— Луна, — предложила я, очарованная поэтичным равновесием света и тьмы, небесным танцем, возвестившим о её появлении на свет.

Он кивнул, и его губы тронула едва заметная улыбка. Затем, немного подумав, добавил:

— Она появилась на свет с удивительным изяществом посреди хаоса. Мы должны назвать её Грейс¹.

— Луна Грейс, — прошептала я, чувствуя, как это имя отзывается в самой глубине души, словно оно всегда было предназначено именно ей.

— Значит, Луна Грейс, — произнёс он с нежной улыбкой. В этом имени соединились безмятежность и хаос, сопровождавшие её рождение.

Пока мы наслаждались счастьем появления новой жизни, Роман повернулся к Амаре, недоумённо нахмурившись.

— Как ты здесь оказалась, Амара?

Прежде чем она успела ответить, пещеру наполнил звучный голос, прокатившийся эхом по древним каменным стенам.

— Амара, любовь моя, нам пора уходить.

Моё сердце на мгновение замерло. Я узнала этот голос ещё до того, как увидела его обладателя. Старик.

Амара направилась к нему.

— Лазарус, ты можешь в это поверить? У них родилась дочь, Рождённая временем, как ты и говорил.

— Именно так всё и должно было случиться, — ответил он голосом, исполненным древней мудрости, превосходившей человеческое понимание.

Мы с Романом ошеломлённо переглянулись. Смысл их слов обрушился на нас, словно приливная волна. Близость, связывавшая этих двоих, говорила об узах, неподвластных границам жизни и смерти, самому времени.

— Лазарус? — Голос Романа дрогнул, а брови недоверчиво сошлись на переносице. — В Древнем Риме я знал тебя под именем Гай.

Старик — Лазарус, Гай — повернулся к Роману и устремил на него пронзительный взгляд, неподвластный времени.

— Роман, — произнёс он, и в его голосе прозвучала глубина, соединявшая столетия.

— Вы оба… вы здесь. Гай и Амара. — Голос Романа сорвался, когда он крепче прижал Луну Грейс к груди. В нём вспыхнул инстинкт защитника, словно одно их присутствие могло унести нашу дочь в те временные миры, по которым они перемещались с такой лёгкостью.

Мучительная боль родов постепенно отступала, уступая место глубочайшему изумлению.

Лазарус, некогда известный под именем Гай, шагнул вперёд. Его лицо теперь освещали солнечные лучи, больше не заслонённые Луной. Мягкий свет подчёркивал шрамы и морщины, оставленные жизнью, полной опасностей и лишений.

— В Риме ты знал меня как Гая, Роман, — произнёс он ровным голосом, отягощённым истинами, слишком грандиозными, чтобы их можно было постичь. — Но это имя было лишь маской, обманом, призванным защитить меня от врагов. Моё настоящее имя — Лазарус. — В его словах ощущалась тяжесть столетий, наполненных тайнами и нерассказанными историями. — Я хотел бы поведать вам так много, но моё время здесь истекает. Я должен вернуть Амару туда, где ей место, пока не стало слишком поздно. Защищай свою жену, дочь и самого себя. Вас окружает великая опасность, а последняя битва ближе, чем вы думаете.

На мгновение его голос дрогнул, словно он уже скорбел о том, что ждало нас впереди. Тяжесть предупреждения осела глубоко в моей груди, разжигая яростную решимость защитить свою семью от теней, подступавших всё ближе.

Пока его слова ещё звучали в воздухе, Лазарус и Амара начали исчезать. Их фигуры становились полупрозрачными, растворяясь в мерцающем сиянии. Они уходили тихо, словно вздох, унесённый ветром, но после них осталось отчётливое ощущение надвигающейся бури.

— Подождите! — Голос Романа сорвался от отчаяния и эхом прокатился по пещере.

Но они уже исчезли, оставив после себя лишь трепещущие тени на каменных стенах и тихий, настойчивый плач Луны Грейс.

Силы покидали меня. Всё пережитое за этот день — и физические мучения, и эмоциональные потрясения — требовало своей платы. Меня охватило изнеможение, под тяжестью которого дрожало всё тело.

— Оливия? — Голос Романа донёсся до меня словно издалека, и в нём слышалась тревога.

Всё перед глазами начало расплываться, стены пещеры словно сужались, превращаясь в тёмный туннель, пока я отчаянно пыталась удержаться в сознании. Фигура Романа превратилась в размытое пятно света и тени, сияние факела померкло до едва заметного мерцания, а затем всё погрузилось во мрак.

— Оливия!

Оглушительный, полный ужаса крик Романа эхом отдавался в моих ушах, пока удушающая темнота поглощала меня. Моё тело содрогалось в судорогах, каждая мышца вопила от невыносимой боли, словно меня затягивало в бездну. Сердце бешено колотилось, любовь и страх сплетались воедино, пока оно наконец не разбилось вдребезги, словно стекло. В тот миг я была уверена, что умираю, медленно и мучительно проваливаясь в небытие.

РОМАН

Влажный воздух лип к коже, пока я стоял в тусклой, давящей темноте пещеры. Сердце грохотало в груди, словно боевой барабан, и каждый удар оглушительно напоминал о том, как много поставлено на карту. Оливия лежала на холодном каменном полу, бледная и безжизненная, а под ней расплывалось багровое пятно. Вид её неподвижного, такого хрупкого тела перехватил мне дыхание, сдавив горло отчаянием. Прижатая к моей груди новорождённая дочь надрывно плакала. Её слабые крики отражались от стен пещеры, мучительно напоминая о жизни, которую мы только что привели в этот мир.