— Держись, — произнесла она, и её ровный голос звучал среди хаоса, словно мерный барабанный бой.

— Уведи его отсюда, Рейна, — приказал Роман резким, полным тревожной настойчивости голосом.

— Нет, — прохрипел Малик. Его голос звучал слабо, но вызывающе, и за словами всё ещё теплился огонёк непокорности. — Ты меня отсюда не выведешь.

Рейна просунула руку под плечи Малика и, крякнув от усилия, помогла ему подняться. Малик пошатнулся, пытаясь удержать равновесие. Наконец, обхватив её за плечи, он нетвёрдой походкой двинулся рядом с ней. Их тени слились в одну, когда они скрылись в лабиринте пещерных проходов, оставив нас с Романом наедине с подступающей темнотой и бурей моих родовых схваток.

Руки Романа дрожали, пока он возился с факелом, высекая огнивом искры, пока наконец не занялось пламя, озарившее холодный камень тёплым светом.

Когда очередная схватка разорвала моё тело болью, я не смогла сдержать мучительного крика. Первобытный, дикий звук прокатился эхом по стенам пещеры. Роман был рядом, массировал мне спину и шептал слова утешения. Его присутствие немного облегчало страдания, но я по-прежнему чувствовала каждый острый толчок боли в животе, пытаясь пережить очередную волну схваток.

— Я нашла кинжал Луны, — с трудом выговорила я между тяжёлыми вдохами. Мой голос дрожал, но звучал решительно. — Теперь у меня оба.

На лице Романа, освещённом мерцающим пламенем факела, отразилось потрясение.

— Как?

— Старик. Он настоящий, — произнесла я, но новая схватка стиснула меня, перехватив дыхание и не позволив продолжить объяснение.

Его лицо исказилось от недоумения. Было видно, как лихорадочно он пытается осмыслить моё признание.

Когда спазм отпустил и мне удалось сделать дрожащий вдох, я сказала:

— Старик ждал меня. Роман, мы в опасности. Я подслушала разговор Матиаса и мамы. Они хотят нас убить. Старик предупредил меня — они мои злейшие враги.

Мои слова тяжёлым грузом повисли в воздухе, и вся чудовищность этого откровения обрушилась на нас обоих. Я приготовилась к недоверию, к отрицанию, но вместо этого Роман кивнул. Его взгляд встретился с моим — твёрдый и решительный.

— Я верю тебе, любовь моя. Но сейчас мне нужно, чтобы ты сосредоточилась на ребёнке и своём дыхании. Мы справимся с этим вместе.

Теперь на кону стояло больше, чем когда-либо. У нас не осталось ничего, кроме друг друга и хрупкой жизни, отчаянно пытавшейся появиться на свет в мире, над которым нависла опасность.

Боль обрушивалась на меня беспощадными волнами, и каждая следующая была сильнее предыдущей. Роман бережно, но уверенно помог мне изменить положение на неровном каменном полу пещеры.

— Подними сорочку, — сказал он.

Я послушалась, и прохладный подземный воздух коснулся моей разгорячённой кожи. Сквозь узкую щель в потолке пещеры было видно, как небесный танец Луны и Солнца приближается к своему роковому объятию. Проникавший внутрь свет постепенно мерк в преддверии надвигающегося затмения.

— Ты рожаешь, Оливия. Ребёнок уже идёт. Я вижу головку… — На лице Романа смешались благоговейный трепет и ужас. — Я не знаю, что делать.

— Роман! — закричала я, на этот раз не от боли, а от отчаянной необходимости достучаться до него. — Ты должен помочь мне родить.

Моя мольба эхом разнеслась по стенам пещеры, лишь подчёркивая всю безвыходность нашего положения. Его кадык дёрнулся, когда он с трудом сглотнул, а в глазах, встретившихся с моими, смешались страх и решимость.

— Нам нужна повитуха, — пробормотал он скорее самому себе.

— Хватит мечтать о помощи, которой у нас нет! — вырвалось у меня с силой очередной схватки. — Мне нужен только ты, Роман! Ты единственный, кому я могу доверять.

Он крепко сжал мою руку, словно обещая, что не отпустит.

Его взгляд метнулся вверх, а на лице отразилась мучительная нерешительность.

— Как бы я хотел, чтобы Амара сейчас была здесь, — прошептал он. В этом имени звучали воспоминания о заботе и мудрых наставлениях, а её отсутствие ощущалось почти физической болью.

— Роман! — Мой голос прозвучал резче, чем я намеревалась, но времени на мягкость не оставалось. Узкая полоска неба, видневшаяся сквозь трещину в своде пещеры, стремительно темнела по мере приближения полной фазы затмения. — Солнечное затмение приближается слишком быстро.

Он снова посмотрел мне в глаза, и его уверенный взгляд помог мне немного успокоиться.

— Не волнуйся. Думай только о том, чтобы родить нашего ребёнка. Давай, тужься.

Собрав последние крупицы оставшихся сил, я начала тужиться, сосредоточившись на жизни, которую носила внутри себя. В мыслях беззвучно звучали молитвы — о выживании, о надежде, о хрупком будущем, которое мы так отчаянно пытались защитить. Темнота подступала всё ближе, словно незваный призрак, замерший на пороге нашего важнейшего мгновения.

Боль нарастала, поглощая меня целиком и угрожая сломить остатки решимости. И вдруг посреди хаоса мучений я почувствовала, как к моему покрытому потом лбу прикоснулось что-то лёгкое, словно пёрышко.

Сквозь грохот моих криков пробился мягкий, уверенный шёпот:

— Ты справишься, Оливия. У тебя всё получится.

Знакомые, ободряющие слова прозвучали нежной мелодией среди диссонанса моих страданий. Я распахнула затуманенные слезами глаза, и увиденное прорвалось сквозь пелену боли.

Амара. Она стояла передо мной — неземная, прекрасная, и само её присутствие казалось невозможным.

— Амара? — Её имя сорвалось с моих губ, полное неверия. — Как ты можешь быть настоящей? Этого не может быть!

И всё же она была здесь, такая же реальная, как суровые каменные стены, окружавшие нас с Романом.

Амара без колебаний шагнула вперёд, и исходившая от неё спокойная властность словно изменила сам воздух вокруг. Она положила ладони Роману на грудь и мягко, но решительно отодвинула его.

— Я приму роды, — произнесла Амара, и в её голосе звучала мудрость, неподвластная времени. Она шагнула ближе и вложила кинжалы Солнца и Луны в руки Романа. — Береги их. Нельзя оставлять их силу без защиты. — Встретившись с ним взглядом, она смягчилась. — А теперь иди. Будь рядом со своей женой, Роман. Успокой её.

Ошеломлённые, мы с Романом молча переглянулись. Прямо перед нами происходило невозможное, и посреди сгущавшихся теней мы отчаянно цеплялись за надежду.

Его рот приоткрылся, а глаза широко распахнулись от изумления.

— Ты видишь то же, что и я? — спросил он едва слышным шёпотом.

Я тщетно пыталась осмыслить происходящее, совершенно потрясённая появлением Амары — нашей некогда дорогой подруги, вернувшейся из-за грани смерти именно в тот миг, когда мы нуждались в ней больше всего.

— А теперь тужься изо всех сил, — велела Амара. Её голос звучал ровно и отчётливо, словно спасительная нить посреди бури моих мучений.

Призвав на помощь последние остатки сил, я собрала их воедино, словно воин, готовящийся к битве. С первобытным, надрывным рёвом я начала тужиться, преодолевая беспощадные волны боли и отчаянно стремясь помочь нашему ребёнку появиться на свет.

А затем наступила тишина. Глубокое безмолвие окутало нас, словно сама Вселенная затаила дыхание.

Тишину разорвал звук, более могущественный, чем любой раскат грома, — резкий, пронзительный плач, хрупкий и в то же время яростный в своём вызове пустоте. У меня перехватило дыхание, когда я сквозь туман перед глазами попыталась разглядеть Амару. Её фигуру окутывало неземное сияние, словно исходившее изнутри. По моим щекам текли слёзы, но теперь уже не от боли, а от всепоглощающего облегчения и благоговейного восторга. Я никогда не думала, что доживу до этого мгновения. Никогда не думала, что снова увижу Амару.

— У вас дочь, — произнесла Амара тихо, с благоговением.

Радость взорвалась в груди, заполняя каждую частичку моего существа. Рядом Роман издал прерывистый всхлип, и его слёзы смешались с моими, оставляя на наших лицах влажные дорожки благодарности. Амара двигалась с грацией, казавшейся неземной. Она бережно держала на руках нашу новорождённую дочь, а затем осторожно положила её мне на грудь. Тепло крошечного тельца, прижавшегося к моему, было настоящим чудом. Каждый её вдох свидетельствовал обо всех испытаниях, которые нам удалось преодолеть.