От смысла его слов к горлу подступила желчь, но я с яростной решимостью, рождённой страхом, заставила себя подавить тошноту.

— Бальтазар, прекрати настраивать меня против Матиаса, — произнесла я с властностью, которой на самом деле не чувствовала. — Я знаю, что ты снова пытаешься отравить мой разум, как уже делал раньше, когда настраивал меня против Романа.

Его глаза, тёмные омуты, отражавшие годы мучений, смягчились. Он смотрел куда-то мимо меня, вдаль, в место, недоступное моему взору.

— Тебе стоит меньше беспокоиться о Марселиусе и больше думать о своём нерождённом ребёнке, — пробормотал он. В его голосе звучало сожаление, которое, казалось, проникало даже сквозь толстое стекло. — Уходи. Живи со своим гладиатором и береги ребёнка, которого носишь под сердцем. В одно мгновение они ещё рядом с тобой, а в следующее — их уже нет.

Он растопырил костлявые пальцы.

Я с трудом сглотнула ком, подступивший к горлу. В его словах чувствовалась тяжесть подлинной утраты — чувство, слишком хорошо мне знакомое.

— Я столько всего проебал, — произнёс он, и по его лицу скользнула тень. — Жена всегда говорила мне оставить прошлое позади. Надо было её послушать.

В его взгляде появилось выражение человека, которого преследуют призраки прошлого.

— Ты напоминаешь мне мою прекрасную жену. Не верь Матиасу и Алине. Они самые страшные чудовища, ваше величество.

Я недоверчиво уставилась на Бальтазара. Почему он называл меня «ваше величество»?

— Ваше величество, — повторил он с насмешкой, в которой, однако, проскальзывала нотка почтения, встревожившая меня ещё сильнее.

Он что, издевается надо мной? Я застыла на месте, чувствуя, как сырой воздух темницы липнет к коже. Неужели сердце чудовища всё ещё способно распознать правду? Или это очередной слой обмана, столь же хитроумного и запутанного, как лабиринт, в котором его держали в плену?

По спине пополз холодок, пробуждая сомнения и страхи, которые я так долго подавляла. И там, во мраке темницы, под пристальным взглядом сломленного человека, основы всего, во что я верила, начали содрогаться.

Тяжёлый стук сапог по каменным ступеням разорвал напряжённую тишину.

— Довольно, Бальтазар! — Громоподобный, повелительный голос, исполненный непререкаемой власти, прокатился по лестничному пролёту.

Сердце болезненно дёрнулось в груди, вырывая меня из гипнотической паутины откровений Бальтазара. Я резко отпрянула, и ключи в моей руке тихо звякнули, словно выдавая мой испуг. Я вскинула взгляд туда, откуда донёсся окрик, и увидела, как из теней выступила внушительная фигура Матиаса.

Его появление было подобно внезапно разразившейся грозе. Глаза пылали такой яростью, что могли бы соперничать с самим солнцем. Ледяной, парализующий ужас пронзил меня насквозь. Воздух словно сгустился, пропитавшись едким запахом опасности, и каждый инстинкт отчаянно требовал бежать.

Я стояла, оцепенев от ужаса, судорожно хватая ртом воздух. Темница, прежде служившая лишь местом заточения осуждённых, теперь казалась ареной, где скрытые истины сталкивались с иллюзией доверия, за которую я так отчаянно цеплялась. Внезапно меня охватило леденящее осознание: зловещие замыслы Матиаса ещё далеко не были осуществлены, а судьба Бальтазара могла стать ключом к разгадке тьмы, таившейся прямо у нас под ногами.

Едва я осознала, что нас ждёт впереди, как Матиас решительно направился к рычагу в стене. И я поняла: он собирается нанести следующий смертельный удар.

ОЛИВИЯ

В темнице царило напряжение. Затхлый запах старого металла смешивался с запахом страха.

Не говоря ни слова, Матиас потянулся к ржавой металлической рукоятке, торчавшей из стены. Одним движением кисти он повернул её, и камеру наполнило шипение.

— Матиас, нет! — закричала я.

Из угла сырой камеры донёсся утробный вой. Бальтазар корчился в агонии, пока яд просачивался сквозь невидимые вентиляционные отверстия, окутывая его смертельными объятиями. Малик и Роман с лицами, искажёнными ужасом и неверием, бросились к нам, но было слишком поздно, чтобы предотвратить это чудовищное деяние.

— Перекрой яд! — Мой голос сорвался, и слова с трудом вырвались из горла, сдавленного тугим комом. Когда никто не пошевелился, я принялась искать, откуда поступает яд. Из стены возле камеры Бальтазара торчала тусклая железная рукоятка. Я метнулась к ней и повернула до упора, перекрывая подачу.

Матиас обернулся ко мне. Посреди царившего хаоса его глаза оставались пугающе спокойными.

— Он снова рассказывает свои нелепые истории, и этому пора положить конец, — произнёс он ровным, почти успокаивающим голосом, от чего его безумие казалось ещё страшнее. Отвратительный щелчок рукоятки всё ещё отдавался у меня в ушах. — Весь этот бред. Называет тебя «ваше величество». Он лжёт тебе. Хочет, чтобы ты его пожалела.

Я снова взглянула на Бальтазара. Теперь он прижимал к себе отрубленную голову Тристана, а его слёзы смешивались с пятнами крови.

— Зачем ты обезглавил Тристана? — спросила я, стараясь говорить ровно и не позволяя голосу дрожать от ярости и страха.

— Вы с Эмили были в опасности, — ответил Матиас таким тоном, словно объяснял какую-то обыденную вещь, например почему небо голубое. — Он не желал слушать. Он заставил тебя пройти через ад. Я хотел защитить тебя и твоего нерождённого ребёнка.

Его слова должны были меня успокоить, но ощущались словно удары кинжала, каждый из которых вонзался всё глубже предыдущего.

Я закатила глаза, не в силах скрыть презрения. Неужели происходящее может стать ещё безумнее? В голове бешено кружилась карусель сомнений и откровений, каждое из которых казалось чудовищнее и кошмарнее предыдущего.

Металлический привкус крови и яда тяжёлым осадком лежал на языке. Появление Алины было подобно зажжённой спичке, брошенной в комнату, залитую бензином. Она вошла неторопливой, развязной походкой. В её глазах пылал огонь торжества, а в каждом уверенном шаге сквозила насмешка.

Бальтазар, всё ещё содрогавшийся от яда, пульсировавшего в его венах, впился в неё взглядом, способным расплавить сталь.

— Ну надо же, кого я вижу! Сама змея пожаловала, — произнёс он голосом, пропитанным презрением и болью.

— В конце концов ты проиграл, а я победила, — с издёвкой заявила Алина, окидывая взглядом измождённого Бальтазара, запертого за решёткой. — Сидишь в клетке, как животное.

Его хриплый, горький смех заполнил пространство между нами. Этот звук резал слух, превращаясь в настоящую симфонию агонии, пока яд Белладонны проникал в каждую щель его камеры, в каждую пору его тела.

— Все, кто находится в этой комнате, особенно твоя дочь и Малик, должны узнать, кто ты на самом деле, — выплюнул он, и его голос исказился от отвращения.

— Начнём с того фальшивого дневника, который ты состряпала, расписав в нём наши якобы отвратительные отношения. Утверждала, будто я убил твою семью. Но все должны знать, что это была ты. Ты сама вешалась мне на шею.

Он подался ближе, и его глаза запылали яростью.

— А ещё была та ночь, когда всё произошло. Ты начала ласкать себя прямо перед своей мёртвой сестрой, трахала себя пальцами и умоляла меня выебать тебя, как животное.

Лицо Алины исказилось от ярости.

— Ты ведь так и не написала, как отравляла мой разум ложью о Малике, пока не убедила меня, что он плетёт против меня заговор. Ты жаждала всей власти и стремилась избавиться от каждого, кто вставал у тебя на пути. — Его голос дрожал от гнева и скорби. — А что насчёт Лейлы? Ты изуродовала её и без малейших колебаний сломала ей душу. А потом побежала к Раулю и продолжила свои шлюшьи…

— Так это ты, блядь, убила Лейлу?! — Слова вырвались из Малика, словно извергающаяся лава, обжигающие и разрушительные. В два шага он оказался возле Алины и с неистовой яростью сомкнул руки на её тонкой шее.

— Малик, прекрати! — закричала я, оцепенев от ужаса.