— Прости, что я подвёл тебя, сынок, — пробормотал Бальтазар надломленным, полным скорби голосом. Он гладил Тристана по волосам, совершенно не замечая моего присутствия. — Я должен был быть лучшим отцом. Должен был дать тебе лучшую жизнь. Должен был оставить прошлое позади и жить дальше. Я хотел вернуть твоих сестёр.

Сестёр? У меня перехватило дыхание, а сердце болезненно сжалось от неприкрытой муки, звучавшей в его словах.

Он продолжал говорить, поглощённый собственным горем.

— А теперь мой злейший враг заточил меня здесь. Давным-давно у меня была жена. Любящая семья. Прекрасная жизнь. Пока у меня всё это не отняли. Я пытался найти свою Фрейю, но так и не смог. Теперь у меня осталась только дочь Эмили, но я ей не нужен. Ох, Тристан. Я должен был быть лучшим отцом и оставить прошлое позади.

Его слова растворились во мраке, оставив после себя тяжёлую тишину. Передо мной сидел тот самый Бальтазар, которого все боялись, — сломленный, плачущий, чудовище, оплакивающее собственного ребёнка. Я крепче сжала ключи, так что костяшки пальцев побелели. Этот человек, этот… отец. Был ли он тем зверем, каким я его считала, или всё оказалось гораздо сложнее?

Холод темницы пробирал до костей, пока я стояла, заворожённая отчаянием Бальтазара. В его горе я увидела не только злодея из своих кошмаров, но и отголосок человека, которым он когда-то мог быть. Человека, сломленного утратой и изуродованного жаждой мести.

Правда, которую я искала, казалась ещё более недостижимой, чем прежде.

Ключи звякнули в моей руке. Бальтазар резко вскинул голову, и его налитые кровью глаза впились в меня с такой свирепостью, что я невольно отшатнулась.

— Зачем ты пришла, Оливия? — спросил он голосом, полным презрения и чего-то ещё… Возможно, боли? — Позлорадствовать? Радуешься, что я здесь, заперт и подвергаюсь пыткам?

Тусклый свет отражался от толстого стекла, разделявшего нас, отбрасывая жутковатые тени на его измождённое лицо.

— А вот тебе, моя дорогая, стоило бы бояться, — произнёс он. — Матиас и Алина — самые страшные чудовища из всех.

Я ахнула, чувствуя, как сердце бешено заколотилось о рёбра. Его слова обрушились на меня словно удар — резкий и совершенно неожиданный.

— Матиас относился ко мне только с добротой и уважением, — возразила я, но голос дрожал от сомнений, уже успевших пустить глубокие корни в моей душе.

Бальтазар разразился пустым, издевательским смехом, отразившимся эхом от каменных стен. Он отвернулся от меня, продолжая касаться пальцами безжизненного тела Тристана, словно черпал силы в сыне, которого пережил, или, возможно, искал у него прощения. Затем он пополз ко мне, гремя цепями, с неожиданной плавностью движений, никак не вязавшейся с его недавним отчаянием.

— Матиас — самое страшное чудовище из всех. Величайший притворщик, — прошипел он сквозь разделявшую нас преграду. В его голосе звучала ядовитая ненависть, предназначенная тому, кого здесь не было. Он прижал огрубевшие ладони к стеклу. — Этот мерзкий ублюдок убил моих дочерей. Отнял у меня жену. Его дочь, твоя грёбаная мать, убила мою Скарлетт. Он использует тебя, изображает из себя радушного хозяина, защищает тебя, притворяется добрым дедушкой. Но как только эти клинки окажутся у него, он убьёт тебя без малейшей жалости.

Он отстранился, вернулся к сыну и бережно устроил его безжизненную голову у себя на руках.

У меня перехватило дыхание. Я всматривалась в его лицо, пытаясь разглядеть признаки обмана, уловить ту самую манипуляцию, о которой меня предупреждали. Но в его глазах я видела не только тлеющую ярость, но и проблеск неподдельного страха, муку отца, потерявшего детей. Неужели человек, настолько сломленный горем, всё ещё способен плести столь изощрённую ложь?

Холод подземной камеры проникал под кожу, но ничто не могло сравниться с ледяным ужасом, начавшим сковывать мои внутренности. А что, если Бальтазар говорил правду?

Я крепче сжала холодные металлические ключи. Сердце бешено колотилось в груди. Тяжёлую тишину темницы нарушали лишь тихие рыдания Бальтазара, баюкавшего голову своего сына. По моей спине пробежала дрожь.

— Кто такая Скарлетт? Кто эти дочери Бальтазара? — прошептала я, и вопросы эхом отразились от каменных стен. — Ты всего лишь чудовищный изверг, Бальтазар. Ты причинил мне невыносимые страдания. Одним жестоким поступком ты оборвал жизнь моего невинного ребёнка и вырвал часть моей души. Ты оставил меня разбитой, искалеченной, истекающей кровью из ран, которые, возможно, никогда не заживут.

Слова упали во тьму, словно камни в колодец, и их горькая правда отозвалась во мне гулким эхом. Он поднял голову, и я увидела, как слёзы оставляют дорожки на его перепачканных щеках.

— Я понятия не имел, что ты носила ребёнка, — с трудом выдавил он. — Ребёнок — это благословение. Я любил своих детей. Они были моей величайшей радостью. Их всех безжалостно отняли у меня. Если я погубил жизнь, которую ты носила в себе, мне искренне жаль. Потерять ребёнка…

Его голос затих, опутанный паутиной скорби.

Растерянность, смешанная с неожиданным и совершенно нежеланным сочувствием, заставила мой желудок болезненно сжаться. Я никогда прежде не видела Бальтазара таким уязвимым, настолько измученным болью. Страдание в его голосе и эти короткие признания заставили меня невольно почувствовать к нему жалость.

— Мне жаль, что так вышло с Тристаном, — произнесла я мягче, чем собиралась. — Матиас не должен был убивать его настолько жестоко. Он мог ударить его мечом и просто ранить. Но отрубить ему голову… Это было ужасно.

Бальтазар резко вскинул на меня взгляд.

— Убирайся отсюда. Матиас и Алина — жестокие чудовища. Уходи!

Сказать, что я была ошеломлена, значило бы не сказать ничего.

— Ты только и делаешь, что лжёшь, — выплюнула я, прижимая ладони к прохладному стеклу. Мне необходимо было чувствовать преграду между нами.

Лицо Бальтазара исказилось от ярости, а в глазах вспыхнул всепоглощающий огонь.

— Думаешь, я всегда был таким? Злобным чудовищем, которое получает удовольствие, причиняя другим боль и страдания? Ошибаешься. Было время, когда тьма ещё не поглотила меня целиком. — Его голос дрожал от переполнявших чувств. — У меня была жена и пятеро детей. Охотники за временем убили их и уничтожили мой дом. Это Матиас послал их. Он завидовал моей жизни и счастью, которым я наслаждался. Но Тёмным ведь не положено быть счастливыми — похоже, существует такой негласный закон. Твоя мать, эта ебаная шлюха, настроила меня против Малика. Из-за неё я заточил его в темницу. Она убила Лейлу. Настоящие чудовища находятся наверху. — Он ткнул указательным пальцем в потолок. — Но ты слишком слепа, чтобы это увидеть. И ты, и твой гладиатор.

Его ярость обрушилась на меня с такой силой, словно он ударил меня. Я попятилась, судорожно хватая ртом воздух. Как человек, только что говоривший о любви и потерях, мог произносить настолько мерзкие слова? Противоречивые образы Бальтазара — скорбящего отца, отвергнутого возлюбленного, безжалостного убийцы — кружились у меня перед глазами, стирая границу между правдой и ложью.

Последние отголоски обвинений Бальтазара продолжали пульсировать у меня в ушах. Алина — моя мать — и Матиас были жестокими чудовищами? Эти слова переплелись с моими мыслями, завязавшись в тугой узел, который я никак не могла распутать. Несмотря на ужас, скручивавший внутренности, в его обвинениях было что-то пугающе правдоподобное.

— Докажи, что не лжёшь, — потребовала я, хотя теперь держалась на расстоянии не столько ради безопасности, сколько в попытке сохранить остатки стремительно таявшей решимости. — Если ты можешь ответить мне хотя бы на один вопрос, скажи, где Марселиус?

Лицо Бальтазара растянулось в коварной ухмылке, словно по каменной статуе пролегла трещина. От дурного предчувствия у меня по коже побежали мурашки.

— Зачем спрашивать меня, где он, если Матиас и так знает? Он просто водит тебя за нос, выставляя себя героем, хотя на самом деле они с Раулем заодно, как два вора. — Голос Бальтазара сочился злобой, а в глазах сверкнул хитрый огонёк, выдававший его истинные намерения. Казалось, я буквально ощущала привкус лжи в его дыхании.