— Все вон! Я сейчас никого не хочу видеть. Оставьте меня одну. — Голос Эмили, резкий и надломленный, прорвался сквозь рыдания. На Алину она даже не взглянула.

Оливия положила руку на дрожащее плечо Эмили.

— Эмили, я знаю, сколько всего тебе пришлось пережить сегодня, и чувствую всю твою боль, до последней капли. Но здесь есть один особенный человек, с которым ты, наверное, захочешь познакомиться.

Сердце Эмили болезненно сжалось от чувства предательства, когда она встретилась взглядом с Оливией. Та и сама выглядела раздираемой противоречивыми чувствами.

— Это твоя мать, — тихо произнесла Оливия, и в её словах слышались сожаление и вина.

В комнате воцарилась тишина. Все взгляды устремились на Эмили в ожидании её реакции на это откровение. Принесёт ли оно исцеление или лишь сильнее разбередит раны, которые ещё кровоточили?

Но вместо того чтобы найти утешение в правде, Эмили разразилась оглушительным криком. Её голос взлетел до жуткой, нечеловеческой высоты, напоминая вопль банши.

— Убирайся! — выплюнула она матери в лицо, не переставая плакать. — Я никого не хочу здесь видеть.

Её слова повисли в воздухе, пропитанном гневом и болью.

Алина неуверенно шагнула вперёд, протягивая руку, словно надеялась одним прикосновением преодолеть пропасть, разверзшуюся между ними.

— Эмили, милая, позволь мне объяснить, — взмолилась она, и её голос дрожал от отчаяния. — Бальтазар ничего для меня не значил. Нас связывало лишь прошлое.

— Связывало прошлое? — Визг Эмили прорезал оправдания Алины, словно нож. — Я не желаю слышать ни единого слова из твоего рта, особенно после того, как узнала, что Бальтазар — мой отец! Меня от этого тошнит. Ты хоть представляешь, сколько раз он пытался меня убить? Ты родила меня, а потом бросила. Лучше бы я вообще не появлялась на свет!

Я оставался безмолвным наблюдателем, словно статуя, застывшая посреди бушевавших вокруг страстей. Лицо Алины исказилось от боли. Под тяжестью обвинений Эмили её самообладание начало рушиться.

— Нет, Эмили, — возразила Алина, с трудом пытаясь противостоять волне отторжения. — Я старалась защитить тебя. Он никогда не хотел иметь с тобой ничего общего и не собирался участвовать в твоей жизни. Я хотела, чтобы у тебя была самая лучшая жизнь, поэтому оставила тебя с Филиппом.

Эмили крепче прижала к себе младенца. Её тело сотрясалось от безутешных рыданий.

— Но о другой своей дочери, Оливии, ты заботилась! А меня бросила!

Это обвинение тяжёлым грузом повисло в воздухе, став свидетельством целой жизни, омрачённой ощущением несправедливости.

Алина окончательно потеряла самообладание. Её крик пронзил и без того накалённую атмосферу.

— Я люблю вас обеих! Моя жизнь была жестокой и тяжёлой!

С каждым произнесённым словом, с каждой раскрытой тайной комната словно становилась теснее, а воздух — гуще. Я продолжал беспомощно наблюдать, как рушится доверие, а нити, связывавшие их, рвутся одна за другой, пока от прежних уз не остаётся почти ничего.

Посреди искрящегося напряжения мои пальцы отыскали руку Оливии. Её ладонь была холодной и влажной. Она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло недоверчивое изумление.

— Я потрясена тем, насколько Эмили разошлась, — прошептала она едва слышно.

Она шагнула к Эмили, высвободив руку из моей ладони, и протянула к ней руку, пытаясь успокоить.

— Эмили, мы найдём Марселиуса и вернём его тебе.

В дверном проёме возникла фигура Ли, мгновенно привлёкшая внимание всех присутствующих.

— Я найду своего сына и верну его тебе, — произнёс он с непоколебимой уверенностью. — Я вырастил его и сделаю всё возможное, чтобы он снова был рядом с тобой.

Он перевёл взгляд на Алину.

— Думаю, тебе лучше уйти. Эмили и ребёнку нужен отдых.

Не произнеся ни слова, Алина скрылась в тенях коридора, оставив после себя бурю подавленных чувств и множество вопросов без ответов.

В комнате воцарилась тишина, когда Эмили повернула к Ли заплаканное лицо. Его спокойный, уверенный взгляд, казалось, немного смягчил остроту её гнева.

— Я верю тебе, Ли, — произнесла она уже более ровным голосом. — Марселиус столько всего мне о тебе рассказывал. Когда ты рядом, мне становится немного легче.

Дрожащими руками она протянула ему свёрток, который до этого прижимала к груди.

— Познакомься с Лео.

Ли приблизился с той торжественностью, с какой подходят к чему-то священному, и протянул руки, чтобы принять младенца. Когда он опустил взгляд на малыша, черты его лица смягчились, а в глазах засияло благоговение, словно свет маяка посреди бушующего моря.

— Ты подарила Марселиусу прекрасного сына, Эмили. Даю тебе слово. Я верну Марселиуса.

Я стоял и наблюдал за ними, чувствуя, как рядом с обещанием Ли в моём сердце рождается собственная безмолвная клятва — клятва гладиатора защищать эту семью и сражаться за неё, семью, которую нити судьбы и кровного родства то разрывали на части, то вновь соединяли.

Оливия стремительно вылетела из комнаты. Её ярость казалась живым существом, обжигавшим воздух вокруг нас. Я поспешил следом. Мысли лихорадочно метались в голове, но внешне я оставался таким же невозмутимым и решительным, как центурион на посту.

— Как она могла просто стоять там, Роман? — Каждое слово Оливии звучало остро, словно лезвие, рассекавшее напряжённую тишину. — После стольких лет?

— Тише, — пробормотал я, положив руку ей на плечо в безмолвной попытке унять бушевавшую в ней бурю и защитить её, словно мог оградить от сражавшихся внутри неё чувств.

Алина ждала неподалёку от двери. На её лице читалась тревога и что-то ещё — возможно, сожаление или страх. Когда Оливия встретилась с ней взглядом, внутри меня что-то изменилось. Все мышцы напряглись, чувства обострились до предела. Во мне проснулся гладиатор, готовый отразить любую угрозу, реальную или воображаемую.

— Оливия, милая, пожалуйста, позволь мне всё рассказать, — произнесла Алина. В её голосе слышалась усталость человека, слишком долго нёсшего тяжёлое бремя. — Я устала от всех этих тайн и лжи.

Прежде чем Оливия успела ответить, по коридору раздались тяжёлые шаги. Появился Матиас, одним своим присутствием словно заполнив всё пространство.

— Ты узнаешь всю правду, моя дорогая, — сказал он Оливии, пристально глядя на Алину с такой настойчивостью, что не оставалось никаких сомнений в серьёзности его намерений. — Алина расскажет тебе всё.

Но даже если они поведают нам свою версию событий, сможем ли мы им поверить? Хватит ли их объяснений, чтобы развеять мучившие нас сомнения и ответить на все вопросы? Или мы так и будем гадать, не скрывается ли за их словами ещё какая-то правда, остающаяся вне нашей досягаемости?

ОЛИВИЯ

Мы спускались вниз мрачной процессией. Впереди решительно и молча шёл Малик, рядом со мной держался Роман, Ли настороженно оглядывался по сторонам в поисках невидимых угроз, а Матиас сохранял свою загадочную невозмутимость. Позади нас едва слышно ступала Алина, и каждый её шаг словно таил в себе обман. Мои же шаги гулко отдавались эхом из-за тяжёлой, неуклюжей походки, выдававшей новую жизнь, растущую внутри меня. Тяжесть беременного живота замедляла движения, но, несмотря на боль в спине и налитые свинцом ноги, я упрямо продолжала идти.

— Вся моя жизнь перевернулась с ног на голову в одно мгновение, — пробормотала я, и слова сыпались из меня, словно осколки разбитого стекла. — Все эти годы я думала, что она мертва. Где она была?

Роман сжал мою руку, помогая удержаться в настоящем посреди царившего вокруг хаоса.

— Терпение, Оливия.

— Роман, мне нужны ответы! Мне нужно, чтобы хоть кто-нибудь сказал мне правду. Где она пропадала всё это время? — Отчаяние поднималось из самых глубин моего существа, прорываясь наружу и требуя, чтобы меня услышали.

Позади нас раздался спокойный голос Алины.

— Дорогая, я прекрасно тебя слышу.