Но как бы отчаянно мы ни пытались удержать его, жизнь постепенно угасала в нём, ускользая сквозь наши пальцы, словно песок. Последний вздох Ли был едва слышным шёпотом, мимолётным мгновением, после которого разверзлась бездна тишины. Мы продолжали прижимать его к себе, не желая отпускать в небытие, пока на нас всей своей сокрушительной тяжестью не обрушилось осознание утраты.

Без его мудрого наставничества и неизменной поддержки предстоящие испытания казались непреодолимыми, а путь вперёд — пугающей пустотой. И всё же даже в глубине отчаяния его слова продолжали звучать у меня в голове, разжигая хрупкое пламя решимости: «Борись за свою судьбу. Борись за то, что принадлежит тебе по праву».

РОМАН

Кровь Ли ещё была тёплой на моих руках, пока я держал его в объятиях посреди заросшего двора отцовского дома Оливии. Крики Марселиуса разрывали тяжёлый воздух. Его непрекращающиеся, полные муки вопли смешивались с шелестом листвы и далёкими голосами вечерних птиц. Рядом со мной Малик стоял неподвижно, словно каменное изваяние. На его лице застыло мрачное смирение, а руки ещё крепче прижимали к себе Луну и Рози, словно он пытался защитить их от всего происходящего.

— Ли… — пробормотал я, но это было бесполезно. Ли больше не было. Его жизнь оборвала пуля, которая вообще не предназначалась ему. Ненависть к Алине бурлила у меня внутри, поднимаясь чёрной волной, грозившей поглотить меня целиком.

— Роман… — Голос Оливии прорвался сквозь туман моей боли. — Роман, пожалуйста…

Я поднялся и осторожно опустил тело Ли на сочную зелёную траву, чья яркая свежесть казалась жестокой насмешкой над постигшей нас утратой. Яростные крики Марселиуса разрывали мне душу. В каждом из них отражалась та же буря, что бушевала внутри меня.

Почему? Как такое вообще могло случиться?

— Я, блядь, ненавижу свою мать. Я убью её! — рыдала Оливия, падая в мои объятия. Её тело содрогалось от безудержных всхлипов. — Моего любимого друга и наставника больше нет!

Её слова были полны обнажённой боли, словно острые осколки, разрезавшие удушающую тишину.

— Тише, любимая, — прошептал я, хотя мой голос едва выдерживал натиск окружавшего нас горя. — Мы справимся с этим.

Казалось, сердце разрывали на части. Тяжесть её отчаяния, невыносимая боль от потери Ли — всё это было слишком тяжело вынести.

— Ли не должен был умереть, — плакала Оливия. Её голос срывался на каждом слове. — Он должен был остаться жив. И всё это из-за меня.

Слёзы текли по моему лицу, пока я пытался осознать трагедию, развернувшуюся перед нами. Мысли лихорадочно метались, вновь и вновь прокручивая каждое мгновение, приведшее к этому ужасному исходу. Каждая ошибка, каждое принятое решение — казалось, всё неумолимо вело нас к этой невыносимой потере.

— Знаешь, я просто не могу её выносить, — произнесла Оливия дрожащим от переполнявших её чувств голосом. — Будто внутри меня бушует нескончаемая буря, уничтожающая всё хорошее. Столько лет разочарований и лжи, угроз, ранивших глубже любого клинка, слов, отравивших каждое воспоминание… Мама словно чудовище, которое с каждым днём становится всё сильнее и от которого невозможно сбежать.

— Но сейчас не время вершить правосудие, — твёрдо сказал я. — Сейчас мы должны позаботиться о погибшем. Твоя мать получит по заслугам.

Оливия пристально смотрела на меня холодным, отстранённым взглядом, словно мои слова были лишь пустым звуком, неспособным пробиться сквозь бушевавшую внутри неё бурю.

Тяжело вздохнув, мы с Маликом и Марселиусом вместе подняли безжизненное тело Ли. Его тяжесть ощущалась не только физически — в ней словно воплотился весь груз наших потерь. Мы молча шли через лес, а тени цеплялись за нас, словно скорбящие участники траурной процессии. Впереди показался сарай Ли, где он своими руками вдыхал жизнь в дерево и нити, создавая из них воплощения надежд и мечтаний.

Внутри мы освободили его рабочий стол, осторожно отодвигая искусно вырезанные статуэтки и изящные ловцы снов, в которых словно продолжали жить его душа и талант. Мы бережно уложили Ли на деревянную поверхность, и мир вокруг будто померк. Жестокое осознание того, что его больше нет, тяжёлым камнем легло мне на грудь, грозя раздавить своей неотвратимостью.

— Прощай, мой друг… мой наставник… — с трудом выдавил я, чувствуя, как голос срывается. Дрожащими пальцами я потянулся к его лицу, чтобы закрыть невидящие глаза. — Ты был лучшим из нас.

Снаружи ветер тихо шелестел в кронах деревьев, унося нашу общую боль к небесам. Казалось, сам лес скорбел вместе с нами, покачиваясь в такт нашему горю.

Дверь сарая распахнулась, и внутрь, пошатываясь, вошла Оливия. После бега она тяжело дышала, грудь вздымалась и опускалась. Она сменила свой элегантный кафтан на простое современное платье, ткань которого сбилась и неровно облегала тело. Но переодевание ничуть не изменило выражения её лица — оно по-прежнему было искажено неподдельным горем, отпечатавшимся в каждой черте.

Она бросила на стул охапку одежды.

— Вот. Эмили дала нам современную одежду. Для Малика тоже есть комплект. Мы не можем разгуливать в таком виде. — Она скривила губы, указывая на мой османский наряд. Даже сквозь скорбь в её голосе проскользнуло лёгкое пренебрежение.

Не говоря ни слова, я взял рубашку и брюки и отошёл в сторону, чтобы сменить одежду шестнадцатого века на привычные, практичные современные вещи. Ткань непривычно ощущалась на коже, остро напоминая о том, какой долгий путь мы проделали и сколько всего потеряли по дороге.

— Эмили присматривает за детьми, — торопливо произнесла Оливия дрожащим голосом. — Я не знаю, что нам теперь делать. Эмили дала мне одежду, наверное, чтобы занять хоть чем-нибудь и отвлечь от горя. Не помогло. — По её щекам текли слёзы, а слова вырывались сбивчивым, лихорадочным потоком. — Мы должны его похоронить. Ты можешь… можешь связаться с кем-нибудь из его племени?

— Э-э… — Я понятия не имел, как это сделать.

— Ты ведь видел, как мой папа пользовался телефоном, когда был здесь в прошлый раз? — настойчиво спросила она. В её голосе нарастало отчаяние.

— Э-э… — снова протянул я, пытаясь вспомнить странные устройства для связи, которыми пользовались в двадцать первом веке.

— У Ли в кабинете есть старый стационарный телефон. Поищи возле его стола десятизначные номера — это телефонные номера. Потом берёшь эту штуковину, трубку… — Она изобразила, будто подносит что-то к уху. — И тыкаешь в маленькие квадратики на телефоне с нужными цифрами.

Её пальцы быстро двигались, изображая нажатия на кнопки, а раздражение всё нарастало.

— Держишь трубку, эту самую штуковину, возле уха. И слушаешь. И разговариваешь.

— А ты сама не можешь? — спросил я, совершенно сбитый с толку и уже чувствуя, что задача мне не по силам.

— Мне нужно побыть с Ли, — ответила она, и её голос смягчился. — Мне кажется, нельзя оставлять его одного. Ты справишься, милый. — Она крепко сжала мой бицепс с уверенностью, которой я совершенно не разделял.

Впрочем, спокойствия мне это не прибавило.

— Если не разберёшься, приходи за мной, — добавила она, смягчившись, словно пыталась убедить саму себя, что я справлюсь.

Да насколько это вообще может быть сложно? Молча кивнув, я вышел из полутёмного сарая навстречу беспощадной реальности нашего горя — тяжести, которую не мог рассеять даже солнечный свет. Впереди возвышался дом, одновременно знакомый и чужой. Казалось, его стены до сих пор хранили отголоски смеха, который теперь принадлежал каким-то бесконечно далёким воспоминаниям.

В кабинете Ли, среди беспорядочных следов труда всей его жизни, я обнаружил смятый клочок бумаги с именем и десятью торопливо нацарапанными цифрами — словно подсказку, оставленную самой судьбой. На записке значилось: «Старейшина сиу».

Я принялся рыться в заваленном вещами столе, разыскивая хоть что-нибудь похожее на «стационарный телефон», о котором говорила Оливия. Когда-то Джек и Ли показывали мне современные устройства для связи — маленькие прямоугольные приспособления, удобно помещавшиеся в ладони. Но ничего подобного здесь не было. Вместо этого мой взгляд упал на угловатый предмет, изготовленный из материала, который они называли пластиком. Сзади из него тянулся закрученный спиралью провод, подтверждая мою догадку: должно быть, это и был стационарный телефон.