Я поднял незнакомую штуковину — предположительно, ту самую трубку — и прижал к уху. Тишину нарушило странное гудение, заставившее меня усомниться, правильно ли я вообще поступил. Вспомнив наставление Оливии «тыкать» в маленькие квадратики в определённом порядке, я внимательнее рассмотрел устройство. Под цифрами на каждой кнопке виднелись крошечные буквы, из-за которых вся затея стала напоминать расшифровку древних символов.

Даже сквозь туман горя и растерянности мне удалось нажать на квадратики в том порядке, в каком цифры были записаны на бумаге. Гудение прекратилось, сменившись мягкой, мелодичной трелью — словно множество крошечных колокольчиков зазвенели в унисон, чисто и успокаивающе.

Мой пульс участился, когда тишину нарушил тёплый, приветливый женский голос.

— Алло?

Её голос лился, словно сладкий мёд, окутывая меня незримым теплом. Хотя я не мог её видеть, её присутствие ощущалось почти физически, будто она возникла прямо передо мной из воздуха. Горло сжалось, когда я собрался ответить, а грудь сдавила тяжесть неуверенности.

— Алло? — запинаясь, произнёс я и поспешно прочитал имя, нацарапанное на бумаге. — Талия Редфезер?

Имя прозвучало непривычно даже для меня самого.

— Ах, Роман, — отозвалась она с явным узнаванием в голосе. — Кажется, я знаю, почему ты звонишь.

— Знаете?

— Да. Кто-то ушёл из жизни. Это Мун Ли, верно? — Не дожидаясь моего ответа, она продолжила: — Сегодня утром, когда первые лучи рассвета коснулись неба, по воздуху пронёсся необычный холодок.

В её словах звучало такое благоговение, что перед моим мысленным взором возникали яркие картины, словно я стоял рядом с ней и собственными глазами наблюдал за тем, что она описывала.

— Белоголовый орлан, — начала она тихим, скорбным голосом, — широко раскинув крылья, словно благословение Великого Духа, величественно поднялся с востока. Он трижды облетел нашу деревню, и с каждым кругом моё сердце сжималось всё сильнее. А когда он издал свой последний, пронзительный крик, мне показалось, будто сама скорбь запечатлелась на небесах.

Она умолкла, давая своим словам отзвучать, прежде чем продолжить.

— На холме стоял одинокий белый бизонёнок — священный вестник перемен, чистоты и мира. Знак великой утраты, постигшей наш народ.

По спине пробежали мурашки, а комната вокруг словно растворилась, уступив место ярким картинам, которые рождали её слова. Неужели сама природа могла так глубоко скорбеть?

— Ли был… его очень любили, — произнёс я.

— Это правда, — ответила Талия твёрдо, но с нежностью в голосе. — А теперь мне нужно поговорить с Оливией. Она должна знать, что необходимо сделать.

— Откуда вы…

Вопрос замер у меня на губах. Ну конечно, они знали об Оливии благодаря Ли.

— Ли рассказывал нам о вас обоих, — объяснила Талия. — Ваше существование никогда не было для нас тайной. А теперь мне нужно поговорить с твоей прекрасной женой.

— Я, э-э… Эта штука, через которую я с вами разговариваю, прикреплена к стене, — запинаясь, произнёс я. — А она в сарае.

Талия тихонько рассмеялась.

— Для тебя всё это в новинку. Ты ведь из другой эпохи.

— Да, — признался я, чувствуя, как от смущения горят уши. — Я не умею пользоваться такими устройствами.

— Что ж, — терпеливо сказала она, — положи трубку на стол. Только, пожалуйста, не клади её обратно на телефон, иначе связь прервётся. Сходи за Оливией, а я подожду.

Успокоенный её понятными указаниями, я осторожно положил трубку на стол и поспешил к сараю.

— С тобой хочет поговорить Талия Редфезер, — позвал я Оливию.

Она последовала за мной в дом и дрожащими пальцами нажала маленькую кнопку с надписью «Громкая связь».

— Алло? — произнесла она слегка дрогнувшим голосом, который теперь разнёсся по комнате.

Комнату наполнил мелодичный, успокаивающий голос Талии, словно подчинявшийся какому-то незримому ритму. Мы придвинулись ближе, ловя каждое слово, пока она объясняла, что нам предстоит сделать.

— Отвезите Ли в Паха-Сапа, — велела Талия ровным, исполненным благоговения голосом. — Его сарай… его любимое место. Найдите его записи — стихи и размышления, — продолжила она. — Читайте их ему, пока мы не приедем.

— Хорошо, — ответила Оливия, хотя в её голосе слышалась неуверенность. — Но… у нас дети. Они могут нам помешать.

— С нами приедут несколько подростков из племени, — успокоила её Талия. — Они присмотрят за детьми, пока не закончится церемония. Вам не о чем беспокоиться.

Когда мы обо всём договорились, началось наше бдение — время подготовки и воспоминаний. Вместе мы записали молитвы, которые Талия прочитала нам по телефону. Это был последний знак нашей преданности, прощальный дар человеку, ставшему для нас гораздо большим, чем друг или наставник. Он сумел соединить разные миры, пусть даже на краткий миг. Затем мы вернулись в сарай.

Забирая листок, Оливия случайно коснулась моей руки. Она принялась читать молитву вслух тихим голосом, дрожавшим, словно лист на ветру.

— Великий Дух, наш Праотец, во всём мире лица живых существ похожи друг на друга. С нежностью они появились из земли. Взгляни на своих детей, держащих на руках собственных детей, чтобы они могли встречать ветры и идти доброй дорогой навстречу тихому дню.

Когда-то этот сарай был местом творчества и мечтаний, а теперь он стал священным пристанищем для безмолвного тела Ли. Казалось, тонкая завеса между мирами трепетала от каждого произнесённого слова, а воздух был пропитан благоговением и горечью утраты.

— Научи их ступать по мягкой земле, чувствуя родство со всем живым, — прочитала Оливия, и её голос дрогнул, когда глаза наполнились слезами.

Я опустился на колени рядом с Ли, проводя пальцами по морщинистым ладоням, столько всего создавшим, столь многому научившим нас и направлявшим на верный путь.

— Пусть ты обретёшь покой в объятиях Великого Духа, — прошептал я срывающимся голосом. Остальные слова молитвы Талии застряли у меня в горле. Я не смог произнести их вслух, хотя чувствовал всем сердцем.

Оливия придвинулась ближе, и наши дыхания смешались, наполняя прохладный воздух сарая хрупким теплом. Мы сидели рядом в молчании, а молитва словно окутывала нас невидимым саваном, даря утешение посреди бездонной скорби.

Мягкий, размеренный голос Оливии вновь нарушил тишину, когда она продолжила читать молитву. Каждый слог ложился словно мазок кисти, постепенно рисуя картину безмятежного покоя — места, которого не касалось горе, таким тяжёлым грузом лежавшее на наших сердцах.

В наступившей тишине мне почудилось, будто дух Ли пробудился, готовясь отправиться в свой последний путь. Воздух едва заметно вибрировал, наполненный энергией его невысказанных мечтаний и незавершённых историй. Я закрыл глаза, позволяя себе хотя бы на мгновение укрыться от жестокой неотвратимости смерти.

— Пусть путь твой будет лёгким, а дух взлетит к небесам, — прошептал я. За закрытыми веками я представил, как душа Ли поднимается ввысь, невесомая, словно перья орлана, кружившего над деревней, и устремляется в бескрайние небесные просторы.

В глазах Оливии блестели слёзы, но её взгляд оставался устремлённым к невидимому горизонту. Возможно, она тоже представляла, как возносится душа Ли, обретая свободу за пределами земного существования. В нашем общем молчании таилась особая красота — безмолвное понимание, которому не нужны были слова.

Марселиус, до сих пор чувствовавший лишь острую боль утраты, судорожно вздохнул. Его дрожащая, но крепкая рука нашла мою, и мы сомкнулись вокруг Ли, объединённые общей скорбью. Надеясь, что его последний путь будет мирным, мы стали друг для друга опорой.

За стенами сарая мир продолжал своё равнодушное движение, но здесь время словно остановилось, застыв в благоговейной тишине, чтобы почтить душу, готовую освободиться от земных оков и воспарить в бескрайнее небо.

Слова тихо слетели с моих губ, словно журчание ручья.

— В земле предков, отныне и навеки.