— Когда ты уехал, — начала она едва слышным шёпотом, — тебя не было больше месяца. Почему так долго?

Груз нерассказанных историй тяжело давил мне на грудь.

— Поначалу всё шло хорошо, — произнёс я. — Мы встретили Османа, которого привезли с собой. Рауль отнял у него невесту. Но потом… появились Бальтазар и Рауль. — Я замялся. Следующие слова могли окончательно выбить почву у нас из-под ног, и без того едва сохранявшую устойчивость. — Рауль… Он рассказал нам историю своей жизни. О том, как познакомился с твоей матерью и полюбил её. И о том, что у них был общий ребёнок.

Она резко поднесла руку ко рту. Её глаза расширились от неверия, словно перед ней только что возник призрак.

— Что? Этого не может быть, — пролепетала она, дрожа от потрясения и растерянности. — В своём дневнике она ни разу не упоминала, что у неё был ребёнок от Рауля. Наоборот, она писала, что он держал её в цепях и пытал.

Голос Оливии надломился. Образ матери, который она столько лет хранила в памяти, рассыпался на осколки прямо у нас на глазах.

— Рауль рассказал совсем другую историю, — осторожно произнёс я, стараясь смягчить удар. — Он говорил о том, как потерял сына, а потом Алина родила ему ещё одного. И тогда он обрёк собственного ребёнка на мучительную смерть, сделав его подопытным в своём жестоком эксперименте.

Оливия покачала головой. Её дыхание стало частым и прерывистым, пока она пыталась осмыслить услышанное.

— Это безумие, — произнесла она дрожащим голосом. — В дневнике матери не было ничего подобного. Она писала только об ужасах плена у Рауля, о его жестоких экспериментах над ней и о том, как спустя год ей удалось совершить отчаянный побег. Кто-то из них должен лгать. Рауль? Моя мать?

Я коснулся её руки, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами. Правда казалась такой же неуловимой, как тени, плясавшие по комнате в мерцающем свете свечи на прикроватной тумбочке.

Груз новых откровений тяжело давил на нас обоих, и комната вдруг показалась слишком тесной, чтобы вместить все обрушившиеся на нас беды.

— Нам ещё во многом предстоит разобраться, — произнёс я. — Но прежде всего я хочу вернуть Марселиуса и найти кинжал.

Она взяла меня за руку. Её прикосновение было одновременно нежным и отчаянным.

Я улыбнулся.

— Я всегда буду оберегать тебя и защищать от любых опасностей. Я так сильно люблю тебя, Оливия. Вместе мы со всем справимся.

Мы погасили свечу. Её пламя в последний раз дрогнуло, затрепетало и, наконец, уступило место ночной темноте. Я притянул Оливию к себе и обнял, словно пытаясь защитить от всего мира. Прохладный воздух комнаты окутывал нас, но наши переплетённые тела излучали тепло, пока мы крепко прижимались друг к другу. Тишина поместья словно насмехалась над нами, разительно контрастируя с бурей чувств, бушевавшей внутри.

Слушая ровное дыхание Оливии рядом с собой, я закрыл глаза, надеясь, что сон наконец сморит меня. Но долгожданный отдых никак не наступал. Мой разум превратился в поле битвы, на котором вновь и вновь всплывали каждое услышанное слово, каждая ложь и каждая полуправда, вскрывшаяся за последнее время. Дом, некогда казавшийся убежищем, теперь напоминал логово чудовищ с человеческими лицами. Их истинные намерения были скрыты так же надёжно, как тени, плясавшие по стенам.

И когда я наконец провалился в беспокойный сон, меня продолжала преследовать одна мысль: то, что скрывается под внешней оболочкой окружающих нас людей, может оказаться куда страшнее любого ночного чудовища.

ОЛИВИЯ

Прошла неделя с тех пор, как вернулась моя мать, и атмосфера в доме была настолько напряжённой, что я буквально ощущала это кожей. Я старалась держаться поближе к Эмили, помогая ей ухаживать за маленьким Лео. Его невинное агуканье разительно контрастировало с хаосом, разворачивавшимся вокруг нас. Избегать мать стало для меня привычным делом. Мы словно вращались по разным орбитам, старательно следя за тем, чтобы наши пути не пересекались.

Ли и Матиас не прекращали поиски Марселиуса. Их упорство было столь же неослабевающим, как и страх, не дававший мне спать по ночам. А Осман, Малик и Роман были полностью поглощены поисками кинжала.

Каждую ночь Роман возвращался домой с усталым взглядом, в котором читалась тяжесть забот, от которых он пытался меня оградить. Он молча забирался ко мне в постель, прижимаясь тёплым телом к моему, и мы переплетались в объятиях, разговаривая на языке прикосновений. Мы занимались любовью медленно, без спешки, и каждое движение было наполнено необузданной страстью, которую невозможно выразить словами. Несмотря на усталость, Роман изо всех сил старался не заснуть, пока мы исследовали желания друг друга. И когда мы наконец достигали вершины наслаждения, он обессиленно падал рядом со мной, тяжело и часто дыша от полного изнеможения и удовлетворения. Каждое мгновение, проведённое в этих сокровенных объятиях, напоминало нам о нашей вечной любви друг к другу.

Посреди всего этого смятения меня неотступно преследовали мысли о Бальтазаре. Темница, в которой он томился, казалась зияющей пастью, манившей запретными знаниями. Меня терзали вопросы о том, кем на самом деле были моя мать и Матиас, и о том, что связывало Малика с Матиасом. Расскажет ли Бальтазар правду о моей матери, находясь в бреду под действием Белладонны? Я чувствовала, как моя решимость закаляется, словно сталь в кузнечном горне. Сегодня ночью я решила во что бы то ни стало получить ответы.

Матиас прятал ключи внутри книги с древними преданиями, стоявшей на третьей полке в кабинете. Их тяжесть приятно ощущалась в ладони, когда я сунула их в карман плаща. Забрать ключи было всё равно что нырнуть в ледяную воду — настоящий шок для всего организма, но вместе с тем странным образом придававший сил.

Бесшумными шагами я пробиралась по окутанным тенями коридорам, чувствуя, как ключи у бедра служат безмолвным обещанием. Сердце тревожно колотилось, но меня неудержимо тянуло к темнице. Словно невидимый магнит влёк меня к правде, которую я надеялась услышать от человека, способного перевернуть все мои представления о мире.

В ту ночь поместье погрузилось в тишину, словно затаило дыхание, готовясь к раскрытию тайн, погребённых в его каменных стенах. Роскошные покои, в которых обосновалась Алина, находились далеко от комнат остальных обитателей дома. Её смех и звон дорогих бокалов едва доносились сквозь плотные гобелены, пока она наслаждалась внезапно обретённой роскошью.

По коридорам разносились нежные колыбельные, которые Эмили напевала маленькому Лео, и тихое хихиканье Рози. Эти беззаботные звуки резко контрастировали с бурей, бушевавшей у меня внутри.

Я крепче сжала холодный металл ключей. Пальцы слегка дрожали, но вовсе не от ночной прохлады, а от осознания того, что я собиралась сделать. Каждый шаг к темнице казался спуском в глубины зловещей бездны. Воздух становился всё холоднее и сырее.

Мои мысли были поглощены воспоминаниями о страстных ночах, которые мы с Романом проводили вместе, укрывшись от посторонних глаз под покровом темноты. Отголоски нашей близости оставались со мной сладостно-горьким напоминанием, помогавшим переживать долгие, одинокие дни. Я тосковала по его теплу, по его силе, но сегодня ночью шла сквозь темноту одна. Сердце болезненно сжималось от тоски, а его отсутствие делало каждый шаг тяжелее.

Чем ближе я подбиралась к двери темницы, тем быстрее билось сердце. Что придавало мне решимости — страх или твёрдое намерение узнать правду? Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, и вставила ключ в замок. Щелчок зловещим эхом разнёсся по пустому пространству. Дверь со скрипом отворилась, словно возмущаясь тем, что её потревожили.

Внутри по стенам стелились тени, а привычный смрад яда Белладонны, что примечательно, отсутствовал. Постепенно мои глаза привыкли к полумраку, и я заметила Бальтазара, скорчившегося у каменной стены в углу. Он склонился над чем-то… или кем-то. Это был Тристан. Вернее, то, что от него осталось. Его голова покоилась на коленях отца. Душераздирающая картина, пропитанная горем и сожалением.