Роман бросился к Малику, отчаянно пытаясь разжать его пальцы на горле Алины.

— Убери свои грёбаные грязные руки от моей дочери! — взревел Матиас, оттолкнув Романа в сторону. Он с такой силой впечатал Малика в стеклянную стену, что содрогнулась вся комната. Моя мать, пошатываясь, отступила в сторону, схватившись за шею, а грудь Малика тяжело вздымалась от едва сдерживаемой ярости.

— Довольно! — Приказ Матиаса прорезал царивший хаос, но Малик уже стремительно удалялся, и громкое эхо его шагов служило грозным напоминанием об опасных страстях, бушевавших между нами.

Матиас вновь устремил холодный взгляд на Бальтазара. Его голос прозвучал ледяным и окончательным приговором.

— Хватит лгать об Алине, Бальтазар. Игра окончена. Ты проиграл. Как только Оливия и Роман найдут кинжал Луны, с тобой будет покончено.

Он повернулся ко мне, и его лицо смягчилось, изображая отеческую заботу, которая, однако, совершенно не отразилась в глазах.

— Пойдём, Оливия. Роман, Алина, уходим. Здесь больше не на что смотреть.

Я расправила плечи, чувствуя, как внутри разгорается непокорность.

— Я не ребёнок, Матиас. Если захочу остаться, то останусь.

Это был мой выбор, мой шанс отстоять право искать правду посреди паутины обмана.

Моя мать шагнула вперёд. На её лице застыло выражение материнского беспокойства, но оно почти не скрывало стальных ноток в голосе.

— Оставайся, если хочешь, но он будет лгать тебе. Впрочем, как пожелаешь, — вздохнула она, словно каждое слово причиняло ей боль. — Я лишь хочу защитить тебя от этого отвратительного чудовища.

Её мольба никак не вязалась с воспоминаниями о строках, написанных её собственной рукой, о страницах, рассказывавших о любви, некогда пылкой и всепоглощающей.

— Но, мам, в своих дневниках ты писала, что любила его, несмотря ни на что, и хотела помочь ему измениться, стать лучше. А теперь ты его ненавидишь. Я ничего не понимаю. — Мой голос дрогнул, выдавая смятение, царившее в душе.

— Чудовища не меняются. Их жажда власти лишь становится сильнее, — решительно ответила она. Её глаза превратились в тёмные омуты непоколебимой уверенности.

Презрительный смех Бальтазара рассёк воздух.

— Ты хотела заполучить эти клинки, чтобы погрузить мир во тьму и править им. Только это тебя и волновало, — бросил он, и его обвинение острым клинком пронзило безупречную броню праведности, которой она себя окружила.

Казалось, камера начала сжиматься, а стены надвигались на нас под тяжестью их общего прошлого. Ложь, любовь и жажда власти сплелись у меня перед глазами в неразрывный клубок, оставив мне лишь возможность копаться в обломках в поисках осколков истины.

Мать резко развернулась с быстротой атакующей гадюки и, прищурившись, впилась взглядом в Бальтазара.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать?

— Я никогда тебя не любил, — выплюнул Бальтазар. Яд, наполнявший его камеру, не шёл ни в какое сравнение с отравой, сочившейся из его слов. — Ты раздвигала ноги перед каждым грёбаным мужиком. Ты убила мою Скарлетт, потому что завидовала тому, что я смог жить дальше без тебя.

Его обвинение тяжёлым грузом повисло в воздухе, словно невидимый туман, просачивавшийся сквозь железные прутья и окутывавший каждого из нас.

— Ты знаешь тайны судьбы Оливии, — произнёс он, и земля под моими ногами словно заледенела. — Ты боишься, что она узнает правду и уничтожит вас всех. Но она узнает. И тогда пути назад уже не будет.

Мы с Романом потрясённо переглянулись. Без слов мы оба поняли, что разворачивавшаяся перед нами сцена была не просто столкновением бывших любовников. На наших глазах рушилась сама история. Моя рука невольно метнулась к животу, когда его внезапно свело резкой судорогой. Колени подогнулись, и я рухнула на холодный каменный пол, судорожно хватая ртом воздух. Мир вокруг опасно накренился.

— Позаботься о ней. — Голос Бальтазара прорезал воздух, надломленный и хриплый от боли. Каждое слово было пропитано мучительным страданием. — Пока её мать снова не попыталась её убить.

Сильные руки Романа обхватили меня, и он поднял меня с холодного, твёрдого камня, на который я упала. Его взгляд встретился с моим, и я увидела бурю тревоги в его глазах. Затем он отвернулся и понёс меня по лабиринту коридоров поместья. С каждым шагом мы всё дальше удалялись от хаоса, оставшегося позади, в камере Бальтазара.

— Всё… Всё рушится, — прошептала я, дрожащими пальцами вцепившись в ткань рубашки Романа, словно это была моя последняя опора. Голос дрожал, с трудом пробиваясь сквозь удушливый туман боли и смятения. — Бальтазар… Он плакал по своему сыну. Говорят, яд заставляет говорить правду даже тех, кто привык тщательно её скрывать.

Челюсть Романа напряглась, а в выражении лица мелькнула стальная решимость, пока мы поднимались по гулкой лестнице, и каждый его шаг отдавался тихим эхом от холодного мрамора.

Под нашей тяжестью ступени отзывались гулким стуком, мрачно напоминая о том, насколько зыбкой была почва у нас под ногами — и в прямом, и в переносном смысле.

— Тебе не следовало туда спускаться, Оливия. Тебе нужен отдых, — пробормотал он.

— Он сказал, что Рауль и Матиас действуют сообща, — продолжила я. Мысли неслись так же стремительно, как билось сердце. Каждый вдох лишь сильнее раздувал пламя сомнений, разожжённое словами Бальтазара.

— А сейчас отдыхай, — произнёс Роман, убирая прядь волос с моего лба, когда уложил меня на мягкую постель, так резко контрастировавшую с суровой действительностью, которую мы только что оставили позади. — Со всем этим разберёмся позже.

Когда он повернулся, собираясь уйти, я протянула руку и крепко сжала его ладонь.

— Роман, ты веришь хоть чему-нибудь из того, что он сказал?

По его лицу промелькнула буря чувств — сомнение, страх и что-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Но вместо того чтобы спрятаться за привычной маской невозмутимости, он тихо выдохнул и снова сел рядом. Мою руку он так и не отпустил.

— Не знаю, Оливия, — признался он более тихим, хрипловатым голосом. — Но что бы ни оказалось правдой, я не позволю тебе столкнуться с этим в одиночку.

Груз неопределённости давил на грудь, словно тяжёлый камень, мешая дышать.

— Останься, — прошептала я. — Хотя бы ненадолго.

Он не колебался ни секунды. Устроившись рядом, Роман вытянулся на кровати, и тепло его тела начало прогонять ледяной ужас, свернувшийся у меня внутри. Он обнял меня за талию, притянул ближе, и его прикосновение стало той единственной реальностью, за которую я могла ухватиться. Я уткнулась лицом ему в грудь, прислушиваясь к ровному, уверенному биению сердца, так разительно отличавшемуся от бури, бушевавшей во мне.

В наступившей тишине сквозь весь этот хаос пробивалась одна-единственная истина: в глубине души, под всеми сомнениями и отчаянными надеждами, я верила словам Бальтазара. Каждому из них.

И эта вера пугала меня сильнее любого клинка, любой битвы и любого яда.

Когда сон начал медленно овладевать мной, душу окутало тенью леденящее осознание: что бы ни случилось дальше, это разрушит всё, что я, как мне казалось, знала о своей семье и самой себе. И пути назад уже не будет.

МАЛИК

Я стремительно направился к выходу из поместья Матиаса. Ярость внутри меня словно ожила, раздирая когтями мои внутренности.

— Присмотри за Рози, — бросил я служанке таким резким голосом, что им можно было резать стекло.

Она испуганно кивнула, широко раскрыв глаза, и подхватила девочку на руки. Я не стал ждать, чтобы увидеть, расплачется ли Рози или продолжит надеяться, что я останусь. В моей голове не осталось места ни для чего, кроме обжигающей злости.

Я направился к выходу. Мои сапоги громко стучали по деревянному полу, а захлопнувшаяся за спиной дверь с грохотом отозвалась эхом моей ярости. Дом — клетка, которую я сам для себя создал, — остался позади, когда я зашагал к конюшням. Руки чесались от желания что-нибудь сделать. Что угодно, лишь бы дать выход бушевавшей внутри буре.