В её словах звучали тоска и решимость. Она пристально смотрела мне в глаза, умоляя понять.

— Пусть считает себя главным. Мы за ним наблюдаем.

Я кивнул, чувствуя, как бремя долга вновь ложится на мои плечи. Игра была ещё далека от завершения, и мне предстояло сыграть свою роль. Пока что я буду носить маску неведения, выжидая подходящего момента для удара. Ради Оливии, ради Романа, ради всех Рождённых временем я не имел права дрогнуть.

— Очень печально, что Тристан погиб, — произнесла Зара, и в её обычно непоколебимом голосе послышались нотки скорби. — Но теперь я понимаю, почему Матиас так поступил. Бальтазар действительно любил Тристана.

Она слегка отвернулась, остановив взгляд на старой фотографии, стоявшей на каминной полке.

— Матиас хотел поставить Бальтазара на колени, уничтожив единственное, что ему по-настоящему дорого, — его детей.

Она замолчала. В этой тяжёлой тишине таились невысказанные истины и секреты, слишком опасные, чтобы произносить их вслух. Я мог лишь догадываться, насколько тяжёлым было бремя её знаний.

— Зара, — произнёс я, — я теряю контроль. Последняя неделя выдалась… непростой.

Эти слова казались смехотворным преуменьшением. Каждый поступок, каждое решение словно балансировали на краю катастрофы.

— Я хочу, чтобы Оливия и Роман были в безопасности. Но я снова и снова подставляю их под удар. — Горло сдавило, а противоречие между долгом и чувствами грозило захлестнуть меня с головой. — Не знаю, смогу ли и дальше притворяться. Я хочу разорвать Матиаса на куски. Медленно, по частям.

Она снова повернулась ко мне. Её спокойный, уверенный взгляд вселял надежду.

— Терпение, Малик. Продолжать притворяться нелегко, особенно учитывая прошлое, которое связывает тебя с Оливией и Романом. Но мы ближе к цели, чем ты думаешь… Совсем близко.

Казалось, стены комнаты смыкались вокруг нас, а тени нашёптывали о грядущих битвах и хрупких жизнях, судьбы которых висели на волоске. В непоколебимом взгляде Зары я отыскал искру сил, необходимых, чтобы продолжать борьбу.

— Если с ними что-нибудь случится, — произнёс я тихо, не сумев полностью скрыть угрозу в голосе, — я никогда себе этого не прощу.

— Малик. — Голос Зары был твёрд, словно гранит. — Сосредоточься на своём долге. Не позволяй эмоциям затуманивать рассудок. Найди кинжал. Как только он окажется у тебя, выведи всех из этого дома. Никаких промедлений. Никаких ошибок.

Она смотрела мне прямо в глаза, не моргая. В этом безмолвном приказе не было места возражениям.

Душераздирающий стон разорвал тишину. Я напрягся и растерянно повернулся к Заре, чувствуя нарастающую тревогу.

— Ты должен кое-что знать. Марселиус у меня, — сказала она. Её голос смягчился, хотя в нём по-прежнему слышались стальные нотки.

Это откровение вызвало во мне бурю противоречивых чувств — облегчение смешалось с недоумением. Как ей удалось найти Марселиуса? Я должен был убедиться во всём собственными глазами.

Я стоял в тускло освещённой гостиной Зары. В воздухе витал запах сушёных трав и чего-то металлического. Сердце тяжело колотилось в груди, каждый удар отдавался потрясением, охватившим меня, когда смысл её слов наконец дошёл до сознания.

— Он здесь, — произнесла она ровным голосом, и в его серьёзности чувствовалась тяжесть, отзывавшаяся в самой глубине моей души. — Я поручила одному человеку вытащить его из рук Охотников за временем.

— Марселиус здесь? — Мой голос прозвучал едва слышным шёпотом, и в каждом слоге сквозило неверие. Как такое возможно? Стены этого скромного дома вдруг показались невыносимо тесными, а осознание того, что Марселиус находится где-то рядом, всей тяжестью обрушилось на меня.

Зара кивнула.

— Он находился в заброшенном доме неподалёку отсюда. Теперь он здесь, медленно поправляется.

Перед глазами замелькали образы Марселиуса — избитого, искалеченного, сломленного.

— Мне нужно позаботиться о нём, — сказала Зара. Её лицо стало серьёзным, и она решительно направилась туда, откуда доносился шум.

Зрелище, открывшееся нам в соседней комнате, заставило меня похолодеть от ужаса. Марселиус лежал на самодельной постели. Его тело сотрясали судороги. Он превратился в жалкую тень самого себя — избитый, покрытый синяками, истощённый до предела. Его кожа была мертвенно-бледной и блестела от пота.

Зара подошла к кровати. Она шептала что-то успокаивающее, но Марселиус продолжал отчаянно биться в конвульсиях, и по этим движениям было ясно, насколько невыносимы его мучения.

Я попытался удержать его беспорядочно дёргавшиеся руки и ноги. Мышцы под изувеченной кожей непроизвольно сокращались. Это было всё равно что пытаться укротить само море — непредсказуемое и сокрушительное.

— Принеси флакон целебного зелья Калабар, — велела Зара сквозь царивший хаос, не отрывая взгляда от искажённого мукой лица Марселиуса. — Это противоядие от белладонны. Оно в соседней комнате, в шкафу напротив кровати.

Услышав настойчивость в её голосе, я бросился к двери. Сердце бешено колотилось в груди. Я ворвался в соседнюю комнату, а мысли продолжали лихорадочно метаться.

Открывшееся зрелище обрушилось на меня словно внезапная волна, заставив замереть на месте. Там, на простой, ничем не украшенной кровати, лежала обнажённая женщина. Её кожа на фоне простыней казалась полотном, сотканным из лунного света.

Она была не просто прекрасна — она словно воплотила в себе все невысказанные мечты, когда-либо мелькавшие на краю моего сознания. Её тело представляло собой тончайшее переплетение света и тени, изгибов и линий, складывавшихся в настолько естественное произведение искусства, что само понятие несовершенства казалось нелепым.

Я судорожно вдохнул, чувствуя, как меня охватывает странное очарование, притяжение, подобного которому я никогда прежде не испытывал. Казалось, одно её присутствие проникало в самые потаённые глубины моего существа, затрагивая ту часть меня, о существовании которой я и сам не подозревал.

Время замедлилось, и я замер, пленённый чем-то гораздо более сильным, чем внешняя красота. В ней удивительным образом переплетались хрупкость и сила, а её безмолвный зов сирены обращался прямо к защитнику, дремавшему глубоко внутри меня.

Но чувство долга вновь властно напомнило о себе, прозвучав подобно боевому горну, который невозможно было проигнорировать. С огромным усилием я оторвал взгляд от загадочной незнакомки на кровати, мысленно отругав себя за минутную слабость.

— Делай то, за чем пришёл, Малик, — пробормотал я, обшаривая взглядом комнату в поисках спасительного зелья. Каким бы одиноким я ни был, я не мог поддаться искушению. И всё же я слишком хорошо себя знал: когда это я прислушивался к голосу разума, если дело касалось женщины? Особенно такой пленительной, как та, что лежала передо мной.

МАЛИК

Я стоял перед кроватью этой чарующей незнакомки, совершенно не в силах отвести взгляд. Простыня выскользнула из её пальцев, взметнулась, словно флаг капитуляции, и опустилась за край кровати. Она обнажилась случайно, и всё произошло слишком быстро, чтобы успеть что-либо исправить. Её тело с плавными, изящными изгибами невольно открылось моему взору. Потрясение, отразившееся на её лице, было под стать оцепенению, сковавшему меня самого. Слова, обычно служившие мне верными союзниками, покинули меня перед лицом столь неожиданной красоты.

Каскад чёрных как смоль волн обрамлял лицо, словно высеченное из тончайшего мрамора, с высокими скулами и изящным заострённым подбородком. Её глаза поразительного лазурного оттенка сверкали, словно осколки Средиземного моря, а в их глубине таились нерассказанные истории и мудрость, далеко превосходившая её возраст.

В её облике было что-то неземное, однако хрупкая фигура казалась настолько тонкой и изящной, что создавалось впечатление, будто сильный порыв ветра мог запросто сбить её с ног.

Но это впечатление было обманчивым. За внешней хрупкостью скрывалась стойкость, закалённая, возможно, годами молчаливого упорства и напряжённого умственного труда. Её оливковая кожа придавала ей экзотическое очарование, в котором переплетались богатство культуры и отголоски истории. Она напоминала Шахерезаду, хранившую бесчисленные истории, готовые превратиться в шёпот, предназначенный для ушей заворожённого слушателя — то есть меня.