Её стоны вибрировали у моих губ, подстёгивая первобытную потребность, бушевавшую внутри меня. Я прижал её к стене, запустил пальцы в волосы и потянул ровно настолько, чтобы заставить запрокинуть голову, обнажив беззащитную линию горла. Мои губы заскользили вниз по её шее. Я пробовал её кожу на вкус, слегка прикусывал, оставляя следы — безмолвное заявление о том, что она принадлежит мне и только мне.

Наши души столкнулись, словно звёзды, взрывающиеся в ночном небе, породив жестокий, прекрасный хаос, неподвластный разуму. Она была всем, чего мне не следовало желать и чем я не мог обладать, но я всё равно был не в силах её отпустить.

Когда её пальцы запутались в моих волосах, притягивая меня ближе, внутри меня развернулась мучительная борьба. Я уже любил и терял. Мои возлюбленные погибали, поглощённые тьмой, которую я носил в себе. Но с ней всё было иначе. В этом чувстве таилось нечто особенное, нечто опасное. Среди бури моих мыслей затеплился хрупкий уголёк надежды.

Сможет ли она пережить близость со мной? Сможем ли мы пережить всё это вместе?

И всё же, углубляя поцелуй, вкладывая в него всю свою тоску, одержимость и отчаяние, я понимал, что уже слишком поздно. Я сделал её своей, предрешив её судьбу. Закончится ли всё спасением или трагедией — мне было плевать. В тот миг ничто не имело значения, кроме вкуса её губ, прикосновений к её телу и опасного, неутолимого голода, который связывал нас воедино в буре необузданного желания.

ОЛИВИЯ

Под копытами наших утомлённых лошадей гулко отдавались древние мощёные улицы Скопье, чьи камни отполировали до гладкости бесчисленные шаги прохожих. Сам воздух здесь, казалось, был пропитан отголосками истории, нашёптывая рассказы о завоеваниях и мирном сосуществовании.

Мы прибыли в самое сердце османских Балкан, где культуры переплетались столь же причудливо, как яркие узоры килимов, развешанных над рыночными прилавками. Река Вардар извивалась через город серебряной нитью, питая своими водами его процветающую торговлю и повседневную жизнь. Минареты⁷ устремлялись в небо рядом с куполами православных церквей, олицетворяя хрупкое равновесие между традициями и переменами.

— Будьте начеку, — негромко, но твёрдо произнёс Роман рядом со мной. Его проницательный взгляд скользил по оживлённой толпе, а настороженность служила ему щитом, закалённым годами сражений. Малик, как всегда молчаливый защитник, кивнул, держа руку возле рукояти меча, скрытого под складками плаща.

Мы осторожно пробирались через город, минуя многолюдные базары и узкие переулки. Покинув Скопье без происшествий, мы продолжили путь, ощущая на плечах всю тяжесть нашего путешествия.

За городом до самого горизонта простирались пышные зелёные холмы Боснии, радовавшие глаз своей красотой, но не сулившие передышки. Дорога требовала пота и упорства, и каждая пройденная миля давалась нам нелегко. Теперь перед нами раскинулись бескрайние просторы Сербии — земли, таившей как надежды, так и опасности. Приближался конец месяца, и каждый уходящий день напоминал о том, насколько срочной была наша миссия.

— До Анатолии ещё далеко, — заметил однажды вечером Малик, когда мы разбивали лагерь на окраине сербской деревни. В его голосе слышалась усталость от долгой дороги, но вместе с ней и спокойная решимость. — Но если Рейна права, паша Хасан даст нам ответы, которые мы ищем.

Я кивнула, чувствуя, как грандиозность стоявшей перед нами задачи тяжёлым грузом давит на грудь. Древние писания, которые мы искали, были не просто словами — они служили ключами к судьбе, которую никто из нас не мог до конца постичь. Каждый нёс это бремя по-своему, и причины, побуждавшие нас искать писания, были столь же разнообразны, как звёзды над нашими головами.

Боги даровали нам редкую передышку. Луна, уютно укутанная в шерстяное одеяло, крепко спала у меня на руках, такая крошечная, спокойная и неподвижная. С тех пор как мы оставили позади шумный Скопье, она почти не плакала и отличалась прекрасным аппетитом. Рози с её неуёмным любопытством воспринимала путешествие с удивительной стойкостью, наполнявшей меня тихой гордостью. А Рейна — благослови боги её упрямую душу — понемногу выбиралась из кокона скорби. Тень утраты Османа по-прежнему лежала на ней, но временами, пусть и ненадолго, словно отступала. Я замечала, как они с Маликом обменивались взглядами, и в их глазах мелькало взаимопонимание, намекавшее на нечто невысказанное. Напряжение, прежде звеневшее между ними, словно туго натянутая тетива, постепенно ослабевало, уступая место робкому товариществу.

С каждой новой ночью нас с Романом охватывала всепоглощающая страсть, придававшая сил выдержать следующий день пути. На каждом привале мы не могли удержаться от того, чтобы украсть несколько мгновений и осыпать друг друга нежностью и ласками. Тепло его прикосновений и вкус его губ ещё долго оставались на моей коже после того, как мы разнимали объятия, заставляя меня задыхаться от желания и жаждать большего. Наша любовь пылала ярким огнём, поддерживавшим нас в этом диком, непредсказуемом мире.

— Всё идёт гладко, — пробормотала я, безмолвно молясь, чтобы так продолжалось и дальше.

На следующий день карета мягко покачивалась подо мной, и её мерный ритм напоминал колыбельную, обещавшую отдых и покой. Откинувшись на потёртые подушки, я невольно задумалась о Матиасе и своей матери, которые подозрительно долго не появлялись на нашем пути. Надеяться, что мы больше никогда их не увидим, было бы слишком наивно, но ведь помечтать мне никто не запрещал, верно? Пока нас было только шестеро — мы с Романом, Малик, Рейна, Рози и Луна, — объединённых общей целью и необходимостью держаться вместе.

— Даже слишком гладко, — задумчиво пробормотала я, наблюдая, как размеренно вздымается и опускается грудь Луны.

Без всякого предупреждения карета резко дёрнулась и остановилась. От внезапного толчка Луна проснулась, её крошечное личико недовольно сморщилось, и она завозилась у меня на руках. В свои почти пять месяцев она росла так быстро, а её широко распахнутые глаза сияли любопытством, когда она оглядывалась по сторонам. Я ласково зашикала на неё и принялась укачивать, пока она снова не уснула. Мягкий свет из окна падал на её нежное личико, подчёркивая каждую совершенную черточку — носик-пуговку, губки, похожие на бутон розы, и невероятно маленькие пальчики, сжатые в кулачки. Несмотря на внезапное пробуждение, она вновь спокойно устроилась в моих объятиях, словно знала, что здесь ей ничто не угрожает.

— Оставайся внутри, Оливия, — голос Романа нарушил воцарившийся покой.

Его силуэт на мгновение заполнил узкий проём между дверцей кареты и занавеской, после чего он отошёл. Тревожный узел в моём животе затянулся ещё туже. Я крепче прижала к себе Луну, находя утешение в тепле её маленького тела, пока меня охватывало всё более острое чувство неопределённости.

— Это может быть что угодно, — прошептала я Рози, которая смотрела на меня широко раскрытыми, выжидающими глазами. — Может, дерево упало и перегородило дорогу? Или кому-то понадобилась помощь с повозкой.

Но даже произнося эти слова, я чувствовала напряжение, повисшее в воздухе, словно безмолвное предупреждение. Что-то было не так. Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и покосилась на занавеску. Все инстинкты кричали, чтобы я оставалась на месте, но любопытство неумолимо брало верх. Проигнорировав приказ Романа, я осторожно придвинулась к окну и чуть отодвинула тяжёлую занавеску. От открывшегося зрелища по моей спине пробежал ледяной озноб.

Нас окружила целая армия теней — сотни всадников в чёрных капюшонах, с тюрбанами, темневшими словно чернила на фоне надвигающейся ночи. Слабый лунный свет отражался от их кольчужных капюшонов, придавая им зловещее мерцание. Переплетённые металлические кольца поблёскивали, словно далёкие, беспокойные звёзды.

Единственной видимой частью их лиц оставались глаза — острые и непреклонные, словно осколки обсидиана, пристально смотревшие из-за слоёв стали и ткани.