Когда Малик тихо увёл детей домой, Оливия и Эмили устроились по обе стороны от тела Ли. На их лицах застыло горе. Они сидели неподвижно, словно изваяния скорби, лишь изредка вздрагивая от сдерживаемых рыданий или роняя слёзы, которые не успевали вытереть. Как и сама молитва, их неподвижность свидетельствовала о любви — любви, над которой не властна даже окончательность смерти.

Марселиус опустился рядом со мной на колени. Его тело содрогалось от рыданий, эхом отдававшихся от деревянных стен сарая. Я положил руку ему на плечо, пытаясь подарить хоть немного утешения простым человеческим прикосновением — хрупкой нитью близости посреди бескрайней пустоты, оставленной горем.

— Великий Дух, наш Праотец, — начал я, чувствуя, как голос постепенно обретает твёрдость, пока я произносил древнюю молитву, — взгляни на своих детей, держащих на руках собственных детей, чтобы они могли встречать ветры и идти доброй дорогой навстречу дню покоя.

Мы передавали друг другу потрёпанную книгу цитат в кожаном переплёте, принадлежавшую Ли, и читали дорогие его сердцу строки, словно каждая из них была священным подношением. Я открыл страницу, отмеченную рукой Ли, и увидел подчёркнутые слова о странствиях среди природы и уроках, которые она преподносит. Этими словами он руководствовался всю жизнь, а теперь они помогали нам проводить его в последний путь.

Часы тянулись один за другим. Свет в сарае постепенно мерк, тени удлинялись, ложась на деревянные фигурки и ловцы снов, созданные Ли. Казалось, они тоже несли вместе с нами молчаливое бдение, словно безмолвные стражи, отдававшие последние почести человеку, подарившему им жизнь.

— Пусть ты обретёшь покой в объятиях Великого Духа, — прошептал я в сгущающиеся сумерки. Тяжесть книги в руках помогала мне удержаться в настоящем, пока дух Ли отправлялся туда, куда нам было не дотянуться.

— Где нет ни боли, ни страха, ни страданий, — тихо произнесла Оливия, нащупывая мою руку. Она сжала её с негромкой, но непоколебимой силой, рождённой не из желания противостоять судьбе, а из любви и нашей общей стойкости.

— Пусть путь твой будет лёгким, а дух взлетит к небесам, — произнёс Марселиус. Его голос дрогнул, но в нём уже слышались первые робкие нотки смирения, постепенно пробивавшиеся сквозь скорбь.

— В земле предков, отныне и навеки. — Мы повторили эти слова вместе, и их размеренный ритм превратился в подобие мантры, объединявшей нас. Мы продолжали читать стихи ровными, исполненными благоговения голосами, пока не прибыли те, кто должен был помочь нам перенести Ли к месту его последнего упокоения.

Тишина окутала нас, словно лёгкий туман, и я почувствовал, как размеренное дыхание Оливии постепенно подстраивается под моё. Наши сердца бились в тихом согласии, пока мы сидели, затерянные в бескрайнем море скорби, словно застыв между миром живых и отголосками царства духов.

Когда рассвет окрасил горизонт золотистыми оттенками, приехала Талия. Её сопровождали ещё двое, на чьих лицах лежала печать бессонной ночи, проведённой в скорбном бдении. Из машины вышли две девушки-подростка. Даже на их юных лицах горе оставило свой след. Они двигались уверенно и целеустремлённо, ступая с почтением по земле, хранившей память многих поколений.

Первой заговорила одна из девушек. Её голос звучал спокойно и мягко.

— Где дети? Мы приехали присмотреть за ними, пока вы будете участвовать в погребальной церемонии.

Вторая девушка ободряюще улыбнулась.

— Не волнуйтесь. Мы отлично ладим с детьми. У нас столько двоюродных братьев и сестёр, что и не сосчитать.

— Спасибо, — произнесла Оливия сдавленным от переполнявших её чувств голосом. Её глаза опухли и покраснели после многочасовых рыданий. — Огромное вам спасибо.

Я проводил девушек в дом Джека, где они могли присмотреть за детьми и позаботиться о них. Тем временем мы с Талией и Оливией направились к сараю в сопровождении ещё одной женщины — Майи. Её имя я узнал лишь несколько минут назад, когда кто-то тихо произнёс его посреди всеобщей суматохи. Дверь со скрипом отворилась, и этот звук напоминал торжественный шёпот, предвещавший предстоящий обряд.

В мягком утреннем свете Талия, Майя и Оливия приступили к священным ритуалам. Они омыли тело Ли свежей водой из ручья, тихо журчавшего неподалёку от двора. Его журчание звучало словно нежная колыбельная для усопшего. Каждое движение женщин было неторопливым, исполненным заботы и преданности, пока они готовили Ли к последнему путешествию.

Они облачили Ли в традиционную одежду сиу. Затейливые узоры, вплетённые в ткань, рассказывали о его происхождении, о том, кем он был, и об историях, сформировавших его личность. Казалось, каждая складка, каждый стежок хранили отголоски жизни, прожитой не напрасно. Затем женщины бережно разложили рядом с ним самые дорогие его сердцу вещи. К его телу прислонили священную трубку для молитв, поверхность которой отполировали годы использования. Она должна была сопровождать его в загробном путешествии, служа трогательным напоминанием о его глубокой связи с миром духов и вечностью.

Когда начался обряд очищения дымом, воздух наполнился терпким, землистым ароматом горящего шалфея. Клубы дыма поднимались к потолочным балкам, унося к небесам молитвы на языке лакота. К священному песнопению присоединился мерный бой барабанов, и каждый удар отдавался в груди, словно биение самого сердца земли.

Грудь сдавило от нахлынувших чувств, а душа болезненно сжималась от красоты происходящего. В том, как Талия и её спутницы отдавали последние почести Ли, чувствовалась тихая, глубокая любовь. Каждый их жест свидетельствовал о том, какое место он занимал среди нас, и помогал ему перейти в иной мир.

— Роман, — пробормотал рядом Марселиус, и его голос был полон скорби. Он посмотрел на меня блестящими от слёз глазами, словно искал силы справиться с невыносимым горем.

Я сжал его плечо, пытаясь хоть немного утешить, пока женщины заворачивали тело Ли в ткань из натуральных волокон, бережно укутывая его в полотно, созданное самой природой.

— Идёмте, — тихо произнесла Талия спокойным, исполненным благоговения голосом. Она жестом пригласила нас вернуться в круг, где собрались остальные, чтобы почтить память Ли. — Нам нужно подготовиться к дороге.

Я вновь присоединился к бдению с тяжёлым сердцем, в котором, несмотря на скорбь, теплилось тихое восхищение.

Тело Ли, укутанное мягкой тканью, осторожно уложили в кузов его старого потрёпанного грузовика. В воздухе всё ещё витал аромат шалфея, напоминая о молитвах, звучавших в сарае. Нас окутала тяжёлая тишина, которую лишь изредка нарушали доносившиеся с ветром скорбные причитания.

— Я могу повести, — предложила Оливия спокойным голосом, хотя я видел, какая буря бушует у неё внутри. — В этом веке я много раз водила машину.

— Даже не думай, — ответил я, не сводя взгляда с горизонта, где возвышались Чёрные холмы, словно ожидая нашего прибытия. — За руль сяду я.

— Ты? Человек, который лучше всего умеет передвигаться верхом на лошади? — возразила она, приподняв бровь.

— Я научился водить, когда был здесь в прошлый раз, — твёрдо заявил я, не оставляя места для дальнейших споров. По тому, как плотно она сжала губы, я понял, что мои слова её не убедили, но она решила уступить.

Неподалёку Малик небрежно прислонился к фургону Талии, и его губы тронула насмешливая улыбка.

— Я поеду с остальными в фургоне, — заявил он, преувеличенно осторожно жестикулируя. — Не собираюсь рисковать жизнью из-за тебя, брат.

Он громко расхохотался, махнул рукой над головой и неспешно удалился. Его смех ещё мгновение звучал в воздухе, резко контрастируя с царившей вокруг скорбной атмосферой, прежде чем раствориться в ночной тишине.

Я забрался за руль, вцепившись в него с уверенностью, смешанной с тревогой. Ключ повернулся с громким скрежетом, и двигатель взревел, оживая. Подо мной загудела необузданная мощь мотора, непривычная и плохо поддававшаяся контролю. Грузовик резко дёрнулся вперёд и принялся вилять из стороны в сторону, пока я пытался совладать с ним.