Палач на мгновение замер, затем резко вскинул голову. Его глаза были широко раскрыты, но взгляд оставался невидящим. Он указал пальцем в пустоту, выводя в воздухе линии, которые мог различить лишь он один.
— Эй, ты! Там! — выкрикнул он. Его голос сорвался и перешёл в испуганное хныканье. — Нет, нет, нет…
А затем, словно страх внезапно преобразился во что-то иное, его лицо исказилось от извращённого восторга. Губы растянулись в жуткой, неестественной ухмылке.
Его смех разразился, словно земная твердь раскололась надвое, исторгнув какофонию безумного хохота, рыданий и гортанных воплей, скрежещущих о древние камни арены. Звук метался под сводами, многократно усиливая безумие, пока не начинало казаться, будто он обрёл собственную жизнь, расползаясь по воздуху и проникая мне под кожу. Он заползал в уши, сплетаясь в диссонансную мелодию, которая грозила преследовать меня ещё долго после окончания этого кошмара.
— Сосредоточься, — прошептал я, заставляя себя вдохнуть, несмотря на тяжесть ужаса, давившего на грудь. Кожаные ремни, стягивавшие мои запястья, теперь казались цепями, приковывавшими меня к мрачной судьбе, от которой я не мог уклониться.
С рычанием, прорезавшим его безумный хохот, Палач внезапно развернулся, рассекая воздух огромной булавой. Оружие встретило лишь пустоту и тени, но сама чудовищная сила его взмахов свидетельствовала о необузданной жестокости. Каждое движение было диким и непредсказуемым. Он напоминал бурю, принявшую человеческий облик, и не оставлял ни малейшей возможности предугадать его действия или выстроить стратегию.
Адреналин хлынул в кровь, обостряя все чувства, пока я готовился к неизбежному нападению. Но, к моему изумлению, ярость Палача была направлена вовсе не на меня. Вместо этого он бросился к краю арены, издавая гортанный рёв, подобный раскату грома. Зрители дружно отпрянули в ужасе, когда его оружие обрушилось на деревянное ограждение, отделявшее их от ямы внизу. Под натиском его ярости преграда разлетелась в щепки, и острые обломки дерева, словно шрапнель, брызнули в толпу. Раздались испуганные крики, но Палач не обратил на них ни малейшего внимания. Его безумные глаза сверкали садистским наслаждением.
— Клянусь Марсом… во что, чёрт возьми, я ввязался? — пробормотал я себе под нос, сжимая рукоять гладиуса так сильно, что побелели костяшки пальцев. Мне ещё никогда не доводилось сталкиваться с противником, настолько поглощённым хаосом. Он был бурей, неумолимой разрушительной силой, а я стоял прямо у неё на пути.
Глаза Палача — два тёмных камня, пылавших нечестивым огнём, — впились в меня. В их глубине я увидел отражение смерти, умноженное в сотню раз.
— Оливия, — прошептал я. Имя жены стало моей молитвой, талисманом против безумия, с которым мне предстояло столкнуться. Мысли о ней, о Луне и Рози помогали мне не потерять себя. Напоминали, ради чего я обязан выжить и почему сейчас не имею права дрогнуть.
Палач принялся кружить вокруг меня, словно хищник, выслеживающий добычу. Его бормотание перешло в низкое гортанное рычание, каждый раскат которого звучал подобно мрачному гимну. Его огромное тело напряглось, мышцы подёргивались, словно он едва сдерживал бушевавшую внутри бурю насилия. Каждое движение было намеренным, но непредсказуемым — просчитанный хаос убийцы, жившего ради танца крови и песка.
Затем, издав оглушительный рёв, он обрушил своё оружие — чудовищную смертоносную булаву — на землю. От удара по арене прокатилась дрожь, а вокруг нас взметнулись клубы пыли, словно поднимающийся погребальный саван. Острые каменные осколки посыпались на мою кожу, беспощадные, словно стрелы, выпущенные из недр земли. Палач принялся царапать себе голову сжатыми кулаками, будто пытался погасить пламя безумия, полыхавшее за его глазами.
На арену опустилась тишина — удушающая, противоестественная. Воины в чёрном застыли, словно статуи, затаив дыхание в ожидании. Это молчание леденило кровь сильнее, чем предшествовавший ему хаос. Все взгляды были прикованы к Палачу — человеку, утратившему связь с реальностью, живому воплощению обнажённой перед всеми хрупкости и ярости.
— Сила, — прошептал я, взывая к Марсу, хотя в этот миг ужаса бог казался бесконечно далёким. — Позволь мне стать воплощением силы.
Когда пыль начала оседать, Палач поднял голову. Его дикий взгляд встретился с моим и впился в меня с такой свирепостью, что по позвоночнику пробежал ледяной холодок. Выражение его лица изменилось, теперь в нём читалась лишь одна всепоглощающая цель — ненасытная жажда крови, боли и страданий, не знавшая никаких границ. Он воплощал войну в её самой жестокой и беспощадной форме, а я, Роман, так называемый Охотник за временем, был единственным, кто стоял между ним и его безумной жаждой разрушения.
«Защити их», — подумал я, представляя лица Луны и Рози. Их невинность и вера в меня разительно контрастировали с жестокостью, разворачивавшейся перед моими глазами. Их доверие придавало мне сил, а любовь служила доспехами.
Эта битва была не просто физическим противостоянием. Я сражался за собственный рассудок, за семью, за саму свою душу — душу, которую грозила поглотить тень бесновавшегося передо мной человека.
Воздух вибрировал от напряжения, настолько густого, что оно казалось живым. Затаив дыхание, я смотрел, как Палач издал рёв, расколовший тишину колизея, словно удар грома. Он рванулся вперёд, больше напоминая живую бурю ярости, чем человека. Казалось, всё его существо превратилось в чистый, неукротимый хаос, словно он отрёкся от собственной человечности, став вместилищем древних тёмных духов войны, которые преследовали наших предков.
Я приготовился к удару, подняв гладиус и ожидая неизбежного столкновения. Это был не обычный поединок, а испытание огнём, схватка с самим воплощением безумия. Привычная тяжесть оружия в руке служила обещанием, безмолвной клятвой, что я ещё не побеждён.
Земля содрогалась под ногами несущегося на меня берсерка. Его шипастая булава описывала широкие смертоносные дуги. Она раскачивалась, словно маятник, но её движения были столь же хаотичными, сколь и разрушительными, а потоки воздуха от каждого взмаха хлестали меня по коже. Инстинкты вопили, требуя действовать. Резко шагнув в сторону, я едва успел уклониться от первого удара. Булава с такой силой врезалась в песок, что в воздух взметнулось облако пыли.
Когда его оружие обрушилось на пустую землю, я заметил вспышку досады в безумных глазах Палача. Он замахнулся снова, на этот раз быстрее. Я едва успел поднять клинок. От столкновения руку пронзила боль, а по всему телу прокатилась ударная волна. Чудовищная сила его атаки жестоко напомнила мне, насколько хрупкими могут быть плоть и кости.
«Сосредоточься, Роман», — приказал я себе, пытаясь избавиться от онемения, расползавшегося по руке. Здесь не было места ни промедлению, ни ошибкам. Я должен был двигаться быстрее, действовать точнее.
Я ответил ударом, и мой гладиус рассёк напряжённый воздух. Каждый выпад был тщательно рассчитан и направлен в уязвимые места его защиты. Клинок с удовлетворительным хрустом вонзался в плоть, но Палач переносил все удары, даже не пошатнувшись. Казалось, каждая новая рана лишь сильнее распаляла его, а багровые полосы на одежде служили не более чем украшением его неистового натиска.
Я наносил удар за ударом, и меч превратился в стремительную размытость. Капли крови усеяли землю, становясь мрачным свидетельством моих усилий, но он продолжал стоять непоколебимо, словно монолит, о который бессильно разбивались морские волны. Казалось, его тело вовсе не чувствовало боли, а движения оставались такими же дикими и неумолимыми.
«Оливия… Рози… Малышка Луна…» Их лица промелькнули перед моим мысленным взором, на мгновение отвлекая от кровавой бойни вокруг. Ради них я не имел права дрогнуть. Ради них мой клинок будет петь до самого горького конца.
Силуэт Палача двигался, словно марионетка, за нити которой дёргало само безумие. Его движения были такими же хаотичными и непредсказуемыми, как буря. Он обманным движением обозначил удар слева, напрягая мышцы и заставляя меня поверить в его намерение, но затем внезапно бросился вправо, обрушивая на меня всю свою ярость. Его глаза, в которых бушевал вихрь необузданного бешенства, впились в мои, и он закричал. Этот звук не мог принадлежать человеку. То был гортанный вопль зверя, вырванного из глубин кошмара, вопль, раздиравший воздух и заставлявший содрогаться стены арены.
