Я приготовился к столкновению, крепко уперевшись ногами в пропитанный кровью песок, и встретил его натиск. Мой клинок принял на себя удар булавы, и столкновение отозвалось в костях, словно погребальный колокол. Чудовищная сила грозила сбить меня с ног, но я стиснул зубы и заставил себя удержаться, думая об Оливии и наших дочерях. Каждый оглушительный удар отбрасывал меня назад. Мои сандалии скребли по земле, пока я изо всех сил пытался сохранить равновесие под его беспощадным натиском.

С каждым ударом становилось всё мучительно очевиднее: одолеть этого берсерка грубой силой я не смогу.

Сдаваться было не в моих правилах, но, чтобы выжить, приходилось приспосабливаться. Я развернулся и отступил, двигаясь вдоль края арены, чтобы выиграть драгоценные секунды и собраться с силами. Палач бросился следом. Он бежал неровно, спотыкаясь и пошатываясь, но его неуклонное стремление настичь меня внушало ужас. Он был воплощением хаоса, бурей, которую мне оставалось лишь пережить.

Я петлял между обломками, разбросанными по арене. Остатки прежних сражений теперь служили мне укрытием. Метнувшись за колонну, я почувствовал, как шипастая булава просвистела всего в нескольких сантиметрах от моей головы. Чудовищный удар расколол камень там, где я стоял мгновение назад. Воздух наполнился удушающей пылью, смешавшейся с металлическим запахом крови и пота. Я наклонился и зачерпнул горсть песка. Грубые песчинки впились в ладонь, словно крошечные лезвия.

Когда Палач обогнул колонну, разрывая гнетущую тишину своим воем, я швырнул песок ему в лицо. Его рёв сменился яростными воплями, а ослеплённый песчинками противник принялся беспорядочно размахивать оружием, нанося удары наугад.

Вот он, мой шанс.

Я отступил, увеличивая расстояние между нами, пока он яростно тёр глаза. Его досада и бешенство ощущались почти физически. Сердце колотилось о рёбра, но не от страха, а от мрачной решимости. Теперь, наблюдая за ним, я начал замечать его слабости: лёгкую хромоту после одного из предыдущих ударов, то, как он открывался, когда слишком широко замахивался.

В этом танце смерти я сумел уловить ритм его безумия. Пришло время действовать.

Палач ринулся на меня с силой урагана, но теперь я больше не был человеком, застигнутым бурей. Я стал затишьем в самом её сердце. Когда он обрушил булаву, вложив в удар всю мощь своего безумия, я шагнул в сторону. Мои движения были плавными и выверенными, а сандалии оставляли на испещрённом кровавыми полосами песке знакомый рисунок следов.

— И это всё, на что ты способен? — насмешливо бросил я. Мой голос звучал негромко, но прорезал грохот его ярости.

В ответ раздалось низкое, первобытное рычание — звук, в котором не осталось ничего разумного. Именно такого подтверждения я и ждал. Стремительно взмахнув гладиусом, я нанёс удар. Клинок рассёк воздух и глубоко вонзился в незащищённый бок Палача. Алая кровь хлынула на изодранную одежду, оставляя на ней неоспоримое свидетельство того, что он всё-таки смертен. Но он даже не вздрогнул и не пошатнулся. Если Палач и чувствовал боль, она тонула в бездне его безумия.

— Так сражайся же! — выплюнул я, кружась вокруг него, словно волк, выслеживающий добычу. — Сражайся до самого конца!

Каждый мой удар был точным, выверенным и смертоносным. Гладиус пел, рассекая плоть. Сначала я перерубил сухожилия под одним коленом, затем под другим. Его движения замедлились, а огромная фигура начала раскачиваться, словно рушащийся памятник хаосу.

Внезапно воздух расколол оглушительный треск. Земля под нашими ногами провалилась, и по арене разверзлась глубокая пропасть. Я отпрыгнул назад, чувствуя, как кожу обдало потоком воздуха, когда земля начала осыпаться у меня под ногами. Сверху посыпались каменные обломки, каждый из которых мог стать смертоносным снарядом. Я извивался и уворачивался, позволяя инстинкту самосохранения руководить каждым движением, пока сама арена превращалась в оружие.

Палач, не замечая разрушений вокруг или попросту не обращая на них внимания, спотыкаясь, двинулся вперёд. Его нога зацепилась за расшатанный камень, и с тяжёлым скрежетом пол под ним обрушился ещё сильнее. Он пошатнулся, и острый обломок скалы распорол ему ногу. Его рёв разорвал напряжённую тишину. Боль и непокорность эхом прокатились по арене, словно последний крик умирающего зверя.

— Смотрите внимательно, — прошептал я, обращаясь к тёмным фигурам, заполнявшим трибуны над нами.

Я ни на мгновение не сводил глаз с Палача. Его хаотичные движения, прежде внушавшие ужас своей свирепостью, теперь напоминали судороги раненого зверя — загнанного в угол, отчаявшегося и бросавшегося на всё вокруг в предсмертной агонии. Безумный хаос его существа наконец столкнулся с точностью моей непоколебимой решимости, и конец приближался.

— Ваш чемпион сдаёт позиции, — произнёс я, на этот раз громче, но арена по-прежнему хранила молчание. Никто не собирался отвечать, и я понимал, что завершить эту схватку придётся мне самому. Дыхание Палача становилось всё более хриплым и прерывистым, ноги всё чаще подкашивались. Я собрал всю свою решимость, готовясь нанести последний удар — поставить точку в кровавом зрелище, ради которого все они здесь собрались.

Его силуэт колебался, словно мираж в пылу сражения. От прежней свирепости, которая была самой его сутью, остались лишь вялые, беспорядочные взмахи оружием. Из глубоких ран на ногах сочилась кровь, собираясь лужами на песке под ним. Каждый вдох давался ему с мучительным трудом, напоминая о том, насколько далеко он был теперь от той чудовищной силы, которой обладал прежде.

Сердце бешено колотилось в груди, когда я ринулся вперёд, сжимая гладиус. Каждый шаг говорил о моём намерении довести дело до конца. Расстояние между нами стремительно сокращалось. Палач слабо взмахнул огромной рукой, предприняв последнюю отчаянную попытку защититься. Но его движение было медленным и неуклюжим, лишь жалкой тенью тех ударов, что совсем недавно внушали ужас.

Вот он, мой момент. Годы сражений отточили мои инстинкты до остроты клинка, и я действовал без малейшего промедления. Пригнувшись под его диким, неуклюжим взмахом, я почувствовал, как поток воздуха скользнул по коже. Одним плавным движением я направил гладиус вперёд. Острое лезвие рассекло всё на своём пути, пока не достигло цели — груди Палача, прямо над краем доспеха, защищавшего его поясницу.

Клинок запел, пронзая плоть, и этот звук разнёсся по застывшей в тишине арене. С губ Палача сорвался судорожный вздох, в котором было больше потрясения, чем боли, — осознание воина, что его конец настал. В широко раскрытых глазах отражалось мерцание факелов. Последние искры непокорности угасали в них, уступая место смирению человека, столкнувшегося лицом к лицу с собственной смертностью.

Его колени подогнулись, и он рухнул. Огромное тело обмякло на пропитанном кровью песке. Я стоял над ним, не вынимая гладиус из его груди. Рукоять торчавшего из тела меча служила недвусмысленным обещанием: если он посмеет подняться, я ударю снова. Каждый мускул оставался напряжённым, а чувства были обострены до предела, готовые уловить малейший признак обмана или последней вероломной уловки.

Но ничего не произошло. Ни последнего всплеска сил, ни непокорного рёва — лишь хриплое, прерывистое дыхание поверженного воина. Постепенно его взгляд угас, словно обратился внутрь себя, а поглотившее его безумие отступило за завесу надвигающейся тьмы. Последние мгновения Палача прошли в тишине, нарушаемой лишь едва слышным шёпотом жизни, покидавшей его тело.

— Сдавайся, — произнёс я, хотя в этом уже не было необходимости. Исход был очевиден. Палач лежал поверженный, и его огромное тело неумолимо угасало. Молчание зрителей давило на нас. Казалось, все они разом затаили дыхание, замерев в ожидании завершения этого смертельного зрелища.

Схватившись за края окровавленной маски, я сорвал её с головы Палача, охваченный яростью и отчаянием. Лицо, открывшееся моему взгляду, потрясло меня до глубины души. Это был паша Хасан — создатель всех моих мучений. Его черты исказила боль, но ошибиться было невозможно.