Зловещая тишина арены душила. Сотни воинов в чёрном стояли неподвижно, словно безмолвные часовые. Их лица были скрыты, но я чувствовал пронзительные взгляды. В другой жизни рёв толпы неизменно сопровождал мои сражения, но теперь её молчание оглушало, превращаясь в пустоту, которая подтачивала мою решимость.
Оливия была права. Такое ощущение, будто они вытаскивают эти воспоминания прямо из наших голов.
Над всем этим на богато украшенном троне восседал паша Хасан. Его металлическая кольчужная маска поблёскивала, превращая его в безликого призрака неминуемой гибели. Он был кукловодом, а мы — марионетками, вынужденными плясать под его жестокую волю. Когда он заговорил, его холодный, лишённый всякой человечности голос рассёк тишину, словно клинок.
— Начнём, — произнёс он, и каждое слово предвещало надвигающийся хаос. — Ты получишь только одно оружие.
Приказ был прост, но он возвещал начало кровавой бури, которой предстояло решить судьбу всего, что было мне дорого. С мрачной решимостью я шагнул вперёд, готовый встретиться с самой бездной.
Стражник, чьё молчание казалось таким же тяжёлым, как его доспехи, подвёл меня к столу, на котором был разложен арсенал, достойный самих богов. Я окинул взглядом оружие — ослепительное разнообразие смертоносной стали. Моя рука замерла над ним лишь на мгновение, прежде чем я выбрал гладиус8. Его привычная тяжесть в ладони дарила успокоение посреди этого кошмара, а обоюдоострый клинок поблёскивал в свете факелов, словно тонкий луч надежды. Острое жало обещало смерть, и я намеревался исполнить это обещание. Но рядом не было скутума, римского щита, который мог бы защитить меня от натиска, с которым мне наверняка предстояло столкнуться. Осознание собственной уязвимости грызло меня изнутри, угрожая поколебать решимость. Я отогнал эти мысли. Здесь не было места страху. Не сейчас. Не тогда, когда на кону стояло всё.
Сжимая гладиус, я повернулся к арене и с мрачной решимостью ступил на пропитанный кровью песок. Мои пальцы крепче обхватили рукоять, когда я оказался лицом к лицу с бездной. Какие бы чудовища ни ждали меня впереди, я встречу их лицом к лицу.
Металлический звон эхом разносился по огромной подземной арене, предвещая древние ритуалы и неизбежное насилие. Из теней появился жрец, мрачный и величественный. В руках он держал жаровню с тлеющими углями, от которой поднимались тонкие струйки благовонного дыма, извиваясь в воздухе, словно призрачный шёпот. Густой аромат смешивался с металлическим запахом крови, создавая удушающую атмосферу, давившую на все мои чувства.
Он указал на каменную чашу, наполненную водой. Её поверхность была тёмной и неподвижной, словно обсидиан.
— Необходимо очищение, — торжественно произнёс он почти шёпотом, который, казалось, находил отклик в самих камнях.
Я опустился на колени перед чашей. Холодная вода обожгла кожу, когда я зачерпнул её ладонями и плеснул себе в лицо. Каждая стекавшая капля словно уносила с собой тяжесть сомнений и страха, оставляя лишь закалённую решимость воина. Ледяное прикосновение воды помогло выровнять дыхание и собраться перед тем, что меня ожидало.
Закрыв глаза, я безмолвно воззвал к Марсу, богу войны.
— Даруй мне силу, даруй мне мужество, — прошептал я. Слова были едва слышны, но отзывались в самой глубине моего существа.
Жрец запел тихо и размеренно. Древний гимн пробудил во мне нечто первобытное. Воспоминания нахлынули сами собой: залитые солнцем поля сражений, лязг стали, рёв далёких толп. Дым из жаровни окутал гладиус, который я сжимал в руке. Казалось, ароматное облако наделяло клинок особой тяжестью, превосходившей вес самого металла, — божественным благословением, дарованным невидимыми силами.
— Пусть этот клинок разит без промаха, — прошептал я, и слова сорвались с губ вместе с дыханием, словно на мгновение зависшим между миром людей и царством мифов.
Жрец приблизился ко мне, держа красную и чёрную краски. Уверенными, привычными движениями он нанёс на мои щёки и лоб символы силы и происхождения. Прохладная краска на коже возвращала меня в настоящее, напоминая о реальности предстоящего сражения. Это было суровым напоминанием о том, что, каким бы славным и почётным ни было моё наследие, сегодня я сражался не ради восторженных криков толпы, а ради всего, что составляло смысл моего существования, — моей жены, моих дочерей, моей души, обнажённой перед судьбой на песке этой проклятой арены.
— Приготовься, Охотник за временем, — пробормотал жрец, отступая на шаг, чтобы оценить свою работу. — В тебе сталкиваются история и судьба.
С боевой раскраской на лице и решимостью, закалившей моё сердце, я поднялся и повернулся навстречу предстоящей битве, крепко сжимая гладиус. Сегодня я не дрогну. Ради Оливии, ради Луны, ради Рози я одолею само время.
Кожаные ремни впились в плоть, когда жрец туго обмотал ими мои запястья и предплечья. Я напряг руки, проверяя повязки, и ощутил некоторое успокоение от дополнительной поддержки. Но когда я попытался найти ободрение в глазах жреца, не увидел ничего подобного — лишь тень усмешки и едва заметное покачивание головой, от которого меня пробрал холод сильнее, чем от любого дурного предзнаменования. В этом безмолвном приговоре звучала мрачная окончательность: никто не выживал после встречи с Палачом.
Я отвернулся от зловещего взгляда жреца и сосредоточился на входе на арену. Там, вырисовываясь тёмным силуэтом на фоне резкого света, стоял мой противник — громадная фигура, закутанная в одежды, скрывавшие всё, кроме лихорадочного блеска глаз.
Он вышел на арену неестественной походкой, и в каждом его шаге чувствовалась едва сдерживаемая свирепость. Из-под капюшона пылали глаза — не холодной, расчётливой сосредоточенностью, а необузданным безумием. Его взгляд беспорядочно метался по колизею, дикий и рассеянный, выдавая человека, который давным-давно утратил всякую связь с рассудком. Белки его глаз неестественно сверкали, словно лунный свет, скользящий по острию клинка, а расширенные зрачки горели жаждой разрушения.
На мне было совсем немного одежды, как и во времена, когда я сражался в римском Колизее. Короткая туника, едва доходившая до середины бёдер, облегала тело, оставляя мускулистые руки обнажёнными. На ногах были простые кожаные сандалии, почти не защищавшие от грубого песка и острых лезвий противника.
Несмотря на простоту одеяния, я чувствовал, как по моим венам разливается первобытная сила, словно тяжесть прошлого — бесчисленных битв и кровопролитий, пережитых гладиаторами до меня, — проникла в самые кости. Я не сводил глаз с противника, пока мы ждали сигнала к началу боя, обмениваясь безмолвными вызовами и демонстрируя решимость.
Рёв боевого рога разорвал тишину, возвещая начало схватки. Повинуясь инстинкту, я бросился вперёд, готовый ответить на жестокость такой же свирепостью. Но внезапно остановился, когда Палач начал свой странный, пугающий танец.
Его тело содрогалось в конвульсиях, судороги пробегали по мышцам и сухожилиям в гротескном ритме. Он беспорядочно расхаживал по арене, оставляя на песке хаотичный рисунок следов. Его губы шевелились, бормоча бессвязные слова, обрывки мыслей, которые тут же уносил ветер. Затем, словно одержимый, он запрокинул голову и издал рёв, от которого, казалось, содрогнулся сам фундамент арены. Это был не боевой клич человека, а гортанный вопль чего-то первобытного, чего-то не вполне человеческого. Звук терзал мои чувства, стирая грань между зверем и воином.
За рёвом последовала диссонирующая симфония воплей и рычания — звуков, которым, казалось, не место рядом друг с другом. Палач принялся раздирать собственную плоть, оставляя багровые полосы на груди и руках. Резкие, ритмичные шлепки кулаков по коже эхом разносились по колизею. Это было жуткое зрелище: он словно вовсе не замечал боли, будто его тело служило лишь вместилищем хаоса.
Хаос — он был его воплощением, живой бурей, само присутствие которой грозило разрушить хрупкий порядок мироздания. Я крепче сжал рукоять гладиуса. Кожа обмотки впилась в ладонь, пока я собирался с силами, готовясь встретить надвигавшуюся бурю.
