Апрельское солнце затапливало наш лофт прохладным, свежим светом, в котором медленно кружились золотистые пылинки. За окном Торонто просыпался от зимней спячки: по Набережной проезжали первые велосипедисты, над озером Онтарио поднимался легкий весенний туман, а воздух пах чистым озоном, талым снегом и долгожданным, почти осязаемым покоем.

Я сидел за большим кухонным островом из темного гранита, одетый в темно-синий костюм, правда, пока без галстука — он аккуратно лежал рядом на спинке стула. На полированной столешнице расположилась тяжелая кожаная папка с золотым тиснением логотипа клуба. Внутри лежали юридические приложения, протоколы заседаний совета директоров и тот самый долгосрочный контракт на восемь лет, за каждый пункт которого мы сражались последние месяцы, выбивая для меня не просто зарплату, а железобетонную неприкосновенность от любых закулисных интриг.

Зои стояла у панорамного окна, скрестив руки на груди. На ней была только моя белая хлопковая рубашка, небрежно спадавшая с одного плеча и подчеркивающая изгиб ее шеи. Она смотрела на расцветающий город, держа в руках чашку с уже остывшим чаем, полностью погруженная в свои мысли. В ее глазах всё еще отражалось эхо вчерашней триумфальной пресс-конференции, где рухнула вся гнилая система Кроуфорда.

— Ты пропустишь собственное подписание, капитан, — тихо произнесла она, не оборачиваясь, но на ее губах играла легкая, дразнящая улыбка. — Берг звонил десять минут назад. Сказал, что совет директоров в полном составе уже сидит в конференц-зале, а юристы лиги выстроились в очередь, чтобы поставить финальные печати и убедиться, что ты не передумал.

— Пусть ждут, — ответил я спокойно, поднимаясь из-за стола. — У меня есть дело, которое важнее любых контрактов, лиг и директоров.

Зои чуть приподняла бровь, когда я бесшумно сократил дистанцию между нами. Мои руки мягко легли на ее талию, притягивая ее ближе, чувствуя тепло ее тела сквозь тонкую ткань рубашки. Она отставила чашку на подоконник и обвила руками мою шею, переплетая свои пальцы на моем затылке.

— И какое же дело может быть важнее соглашения на восемьдесят миллионов? — шепнула она, и в ее карих глазах блеснули озорные искорки.

— Наше будущее, — ответил я, и мой голос прозвучал удивительно мягко для человека, привыкшего орать на льду во время сирены, перекрикивая рев двадцатитысячной толпы.

Я смотрел на нее и видел всё, через что мы прошли этой зимой. Студентка-первокурсница, которая не испугалась угроз генерального менеджера, которая ночами разбирала архивные медицинские отчеты и искала юридические зацепки вместе с Бергом, рискуя своей учебой и спокойствием. Она стояла со мной плечом к плечу, когда ее собственный старший брат Итан предал команду и попытался растоптать нашу жизнь ради призрачной славы. Без нее я бы сгорел в этой ядовитой грязи или превратился в глухую стену из злобы. Она была моим якорем. Она была моим домом.

Пальцы моей правой руки в кармане брюк сжали бархатную коробочку. Сердце в груди стучало с такой дикой, оглушающей силой, с какой оно не стучало даже в самых жестких овертаймах плей-офф, когда на кону стоял Кубок.

— Зои, — выдохнул я, не сводя с нее глаз, и медленно, уверенно опустился на одно колено прямо на светлый паркет лофта.

Она коротко ахнула, ее пальцы судорожно сжали воротник моей рубашки, а карие глаза мгновенно расширились от неожиданности.

— Макс... ты... что ты делаешь? — ее голос дрогнул, и на щеках вспыхнул яркий, нежный румянец.

Я достал из кармана бархатный футляр и мягко щелкнул крышкой. В лучах апрельского утреннего солнца вспыхнул крупный, безупречно чистый бриллиант огранки «ашер», окруженный россыпью мелких камней, сияющих холодным, но бесконечно дорогим светом.

— Я никогда не умел говорить красивых речей, ты знаешь это лучше всех, — проговорил я, глядя на нее снизу вверх, ощущая, как волнение перехватывает дыхание. — Ты знаешь меня со всеми моими шрамами, заскоками и тяжелым характером. Когда весь этот город пытался сожрать меня живьем, ты была моей единственной опорой. Ты подарила мне не просто веру в себя — ты подарила мне смысл выходить на лед и побеждать. Я больше не хочу ни одного дня, ни одного матча, ни одной секунды без тебя.

Я сделал глубокий вдох, отдавая ей все те нерастраченные чувства, что жгли меня изнутри все эти годы:

— Выходи за меня, Зои. Будь моей женой. Навсегда.

Слезы счастья блеснули в ее глазах, и одна горячая капля скатилась по щеке. Но на ее губах расцвела самая сияющая, чистая улыбка из всех, что я видел за всю свою жизнь. Она судорожно кивнула и просто рухнула ко мне на колени прямо на паркет, не заботясь ни о чем на свете.

— Да! Боже, да, Макс! — закричала она сквозь слезы, сжимая мое лицо ладонями и впиваясь в мои губы жадным, неистовым, безумно счастливым поцелуем.

Я подхватил ее на руки, смеясь от глухого, бешеного восторга, поднял над полом и закружил прямо посередине гостиной. Мы целовались, не замечая ничего вокруг — ни просыпающегося города, ни застывших на столе бумаг. Я дрожащими пальцами бережно надел кольцо на ее изящный палец — оно село безупречно, идеально отражая весенний свет.

— Я люблю тебя, — шептал я ей в губы, целуя ее влажные щеки, глаза и шею. — Больше жизни люблю.

Спустя час мы уже заходили в главный секретариат «Эйр Канада Центр».

В просторном конференц-зале нас встречал Берг. Наш адвокат выглядел безупречно: идеальный серый костюм-тройка, отглаженная сорочка, холодный ум во взгляде и едва заметная, сдержанная улыбка на губах. Рядом сидели новые члены совета директоров и председатель.

Берг окинул нас цепким взглядом, сразу же заметил искрящийся камушек на пальце Зои и кивнул, словно заранее знал результат:

— Поздравляю, капитан. Похоже, сегодня вы подписываете два самых главных и обязывающих соглашения в вашей жизни. Надеюсь, брачный контракт будет составлен с тем же вниманием к деталям, что и спортивный.

— Самых главных, Берг, — ответил я, усаживаясь в кожаное кресло и притягивая Зои за руку ближе к себе.

Скрип пера по официальным бланкам лиги подвел жирную черту под прошлым. Восемь лет, капитанская нашивка, абсолютная защита от административного произвола и статус безоговорочного лица франшизы. Но главное было не в цифрах на бумаге — под столом пальцы Зои крепко переплетались с моими, давая ту самую силу, которой мне так не хватало раньше.

Когда мы вышли в широкий мраморный коридор, ведущий к клубным раздевалкам, нас ждала вся команда.

Игроки выстроились вдоль стен, ожидая своего капитана. Миллер, улыбаясь во весь рот, широко шагнул вперед с тяжелой хоккейной клюшкой в руках, на которой красовались автографы всей раздевалки, и громко постучал черенком по полу:

— Ну что, капитан? Юристы повержены? Контракт в кармане? Теперь за главным трофеем? За Кубком?

Я посмотрел на парней, на их уверенные лица, а затем на Зои, стоявшую рядом со мной, чье кольцо ярко блестело в свете потолочных софитов.

— Теперь только за Кубком, парни, — ответил я твердо, притягивая Зои за талию к себе и чувствуя, как она счастливо прижимается плечом к моему боку. — Лед абсолютно чист. Настоящая битва начинается прямо сейчас.

Майский вечер над загородным поместьем на берегу озера Онтарио дышал невероятной свежестью, напоенный ароматами цветущей сирени, влажной травы и нагретой за день земли. Прохладный вечерний бриз приносил с воды тихий, мерный шелест волн о деревянные сваи причала, а заходящее солнце заливало небосвод фантастическими, драматичными оттенками сусального золота, нежного персика и глубокого, бархатного пурпура. Мир за окнами этого загородного дома казался замершим, идеальным и бесконечно далеким от любой суеты.

Я стояла перед огромным ростовым зеркалом в гардеробной комнате светлой виллы, чувствуя, как внутри меня всё замирает от тихого, трепетного и почти нереального восторга. На мне было белоснежное платье из тяжелого, струящегося итальянского шелка, сшитое по индивидуальному заказу. Открытые плечи, безупречный корсетный лиф, подчеркивающий талию, и длинный, спадающий мягкими волнами по полу шлейф — всё было пронизано элегантной, сдержанной роскошью. Никаких лишних деталей, страз или вычурной фурнитуры. Лишь тонкая нить с изящным бриллиантом на шее и безупречный блеск кольца на безымянном пальце правой руки, где сиял тот самый камень огранки «ашер», подаренный Максом в день нашей помолвки. Мои темные волосы были уложены в мягкие, струящиеся локоны, а полупрозрачная фата ниспадала каскадом по спине.