Итан сжался под взглядами десятков глаз и попытался что-то вымолвить, но горло его сжалось. Он перевел взгляд на меня — и в его глазах я увидела такой дикий, животный страх перед неизбежным, что мне стало почти противно.

Я сделала шаг вперед, опираясь ладонями о прохладную поверхность стола, и встретилась взглядом с Кроуфордом.

— Команда выиграла вчерашний матч, — произнесла я четко и громко, так, чтобы меня услышал каждый член совета. — И она выиграла его потому, что Макс объединил раздевалку вокруг себя. Игроки больше не слушают вас. Трибуны скандируют его имя, а не ваше. Если вы попытаетесь сделать хотя бы один шаг против него, эта папка окажется в редакции спортивных изданий и на столе комиссара лиги через пятнадцать минут.

Председатель совета директоров медленно взял флешку, посмотрел на Кроуфорда и тяжело вздохнул. В этом взгляде не было ни капли сочувствия — только сухой, прагматичный расчет людей, понимающих, что генеральный менеджер стал слишком опасным и токсичным балластом.

— Кроуфорд, — тихо, но непреклонно произнес председатель, — сдайте ваши служебные пропуски и немедленно покиньте помещение. Вы отстранены от исполнения обязанностей до окончания внутреннего расследования.

Кроуфорд замер. Его рот беспомощно открылся, но он не смог вытолкнуть из себя ни единого звука. Человек, считавший себя всемогущим хозяином судеб молодых хоккеистов, на наших глазах превратился в ничто. Он медленно перевел взгляд на Итана, но тот лишь отвернулся, пряча глаза.

Когда мы с Бергом вышли из здания на свежий, прохладный воздух, у меня кружилась голова от хлынувшего в кровь адреналина. Я вытащила из сумки телефон и набрала номер Макса.

Он ответил после первого же гудка.

— Зои? Как всё прошло? — его голос прозвучал сдержанно, но я слышала, как сильно он волновался.

— Всё кончено, Макс, — выдохнула я, и слезы облегчения впервые за все эти недели подступили к глазам. — Кроуфорда отстранили. Они больше ничего не смогут нам сделать.

На том конце провода повисла долгая тишина. Я буквально физически ощущала, как там, на базе, Макс медленно выдыхает тот тяжелый воздух осадного положения, которым дышал слишком долго.

— Жди меня дома, — прохрипел он с такой глубокой, нежной и неистовой страстью, что у меня слабели ноги. — Я буду через двадцать минут.

Пресса раструбила о «временном отстранении» Кроуфорда всего за три часа до стартового вбрасывания. В спортивных новостях это подавали осторожно, обтекая формулировки об «аудите внутренних процессов франшизы», но для любого человека внутри лиги подтекст был очевиден: генерального менеджера слили. Систему, которая месяцами душила команду и пыталась сломать меня через колено, накрыло ее же собственными махинациями.

Когда наш автобус подкатывал к «Эйр Канада Центр», у подземного въезда стояла толпа из нескольких сотен болельщиков. Никаких транспарантов в поддержку менеджмента, никаких сомневающихся. В воздухе висели огромные растяжки с моей фамилией и десятым номером, а над асфальтом гремело единое, слаженное скандирование.

Я выходил из автобуса последним. Парни из команды шли впереди, и каждый из них, проходя мимо меня в раздевалку, считал своим долгом хлопнуть меня по плечу. Никакого страха перед шпионами Кроуфорда больше не существовало.

В самой раздевалке царил порядок, которого я не видел с первого дня своего прихода в клуб.

Итан на игру не вышел — официально из-за «рецидива травмы кисти», а фактически потому, что ему просто не хватило смелости появиться перед парнями после того, как Берг обнародовал его участие в махинациях руководства. Его шкафчик в углу стоял пустым и темным, словно выбитый зуб. Никто не проронил о нем ни слова.

Исполняющий обязанности генерального менеджера — сухой, подтянутый функционер из детско-юношеского департамента — зашел к нам перед раскаткой всего на пару минут. Он не стал толкать пафосных речей. Он просто посмотрел на меня, затем на капитана Миллера и произнес:

— Парни, всё, что происходило в кабинетах, вас больше не касается. Играйте в хоккей. Команда в ваших руках.

Когда он вышел, Миллер поднялся со своего места, взяв в руку тяжелую деревянную клюшку. Он поправил букву «С» на своей груди, оглядел раздевалку и перевел взгляд на меня.

— Ну что, Светов, — громко сказал капитан, и в раздевалке мгновенно воцарилась идеальная тишина. — Кроуфорд думал, что заберет у нас этот лед. Пора показать им всем, кому на самом деле принадлежит этот город. Выходим и забираем два очка.

Ответом ему был единый, оглушительный клич трибун и грохот краг о деревянные скамейки.

Матч против лидеров дивизиона с первых же секунд превратился в демонстрацию абсолютной, неконтролируемой силы. Если последние два месяца я играл с постоянной оглядкой, чувствуя, как за моей спиной плетутся интриги, то сегодня с моих ног словно сняли свинцовые гири. Я летал по льду, видя площадку с такой кристальной четкостью, какая бывает только в моменты наивысшей формы.

На пятой минуте первого периода мы закрутили такую карусель в чужой зоне, что защитники соперника просто потеряли позиции. Я выкатился из-за ворот, на паузе обманул вратаря, показав бросок в ближний угол, и на противоходе выложил идеальную, скрытую передачу под бросок Миллеру. Щелчок — и сетка затрепетала. 1:0.

Арена взвилась в едином порыве. Двадцать тысяч человек поднялись со своих мест, и над ледовой чашей разнесся гул, от которого задрожали бортовые стекла.

Я не давал сопернику продыху. В каждом единоборстве я шел до конца, впечатывая защитников в борт, забирая бесхозные шайбы, диктуя темп каждой смены. Во втором периоде, когда они попытались сыграть грубо и срубить нашего молодого вингера у синей линии, я мгновенно оказался рядом. Потребовался лишь один жесткий, ледяной взгляд и пара сказанных сквозь каппу фраз, чтобы тафгай соперника сдал назад, не решившись лезть в драку. Они чувствовали: эта команда больше не прогибается.

За три минуты до второго перерыва я оформил собственный гол. Перехватил неточную передачу в средней зоне, включил максимальную скорость, ушел от преследования двух защитников на закладывании виража и с кистей вколотил шайбу точно в дальнюю девятку.

Крик трибун заглушил даже звуковую сирену арены. Я проскользнул на коленях по льду к лицевому борту, победно вскидывая руки вверх, и прямо за защитным стеклом первого ряда увидел Зои.

Она стояла в черном пальто, с распущенными волосами, тронутыми светом арены, и прижимала ладони к стеклу. Ее глаза сияли таким чистым, нескрываемым восторгом и гордостью, что у меня на секунду перехватило дыхание прямо посреди этого безумного праздника. Я подкатил ближе и коротко ударил крагой по стеклу прямо напротив ее ладони. Этот невидимый жест стоил всех побед в моей жизни.

Третий период превратился в чистую формальность. Мы довели матч до разгромного счета 4:1.

Когда прозвучала финальная сирена, вся команда высыпала на лед. Парни сгребли меня в объятия, вратарь со всей дури хлопал меня блинчиком по шлему, а с трибун летели кепки, шарфы и плакаты. Это был не просто очередной выигранный матч регулярного чемпионата. Это был день, когда мы окончательно и бесповоротно зачистили свое имя от грязи.

После матча, когда спала первая волна раздевального безумия и звуки музыки стихли, я переоделся и вышел в коридор, где меня уже ждал Берг.

Адвокат стоял у стены, дергая себя за край безупречного галстука, и на его обычно непроницаемом лице играла довольная, сдержанная улыбка.

— Совет директоров только что принял решение, Макс, — произнес Берг, когда я подошел к нему. — Кроуфорду официально предложено уйти по собственному желанию без права выплат компенсаций за расторжение. В противном случае мы передаем все материалы в прокуратуру. Завтра утром об этом объявят на официальной пресс-конференции.

— А Итан? — тихо спросил я, опираясь плечом о бетонную стену.

— Итан подал прошение о расторжении контракта по соглашению сторон, — ответил Берг, поправляя очки. — Его агент уже ищет ему варианты в европейских лигах. В НХЛ его репутация умножена на ноль. Он здесь больше никогда не сыграет.