Матч начался со стартового свистка арбитра и жесткого вбрасывания в центральном круге, и уже с первых же секунд стало совершенно очевидно: соперник приехал не просто играть в открытый хоккей, а выполнять чей-то чужой корпоративный заказ. Но меня это больше не волновало. Лед был моим, шайба послушно ложилась на крюк, и этот вечер принадлежал только нам.

Вспышка светового шоу на арене на мгновение ослепила меня, выхватив из темноты трибун тысячи лиц, а затем погасла, уступив место суровому, абсолютно ровному свету прожекторов. Лед под ногами казался идеальным — плотным, с легким синеватым оттенком, отполированным заливочными машинами до состояния чистого зеркала. Но как только резкий свисток арбитра разорвал гул двадцати тысяч глоток, эта гладкая поверхность мгновенно превратилась в настоящую зону боевых действий.

Первое же вбрасывание в центральном круге показало, каков был истинный план соперника на этот вечер.

Центральный нападающий гостей — массивный, угрюмый тафгай, славившийся не столько набранными очками, сколько умением грязно выводить из строя лидеров чужих команд — даже не попытался сыграть в шайбу. Вместо этого он со всей дури врезался мне плечом прямо в грудную клетку, пытаясь сбить дыхание и выбить воздух из легких еще до того, как судья успел отскочить к защитному борту. Удар был точным, жестким и нанесен ровно на той грани фола, за которой начинаются дисквалификации. Он сделал это так, чтобы арбитры, закрывавшие глаза на половину нарушений против меня с подачи Кроуфорда, снова демонстративно «не заметили» этот момент.

Я с трудом удержался на коньках, до хруста сжав зубы и перенося весь вес тела на правую ногу. Внутри мгновенно закипела знакомая, ледяная ярость, но я не дал ей выплеснуться в глупую, бессмысленную драку. Они изо всех сил хотели, чтобы я сорвался? Чтобы заработал удаление до конца матча, оставил команду в меньшинстве и дал Кроуфорду долгожданный повод оштрафовать меня за «неконтролируемую агрессию»?

Не сегодня. Они этого не дождутся.

— Не на того напал, парень, — процедил я сквозь каппу, подбирая бесхозную шайбу, отскочившую от борта, и тут же отдавая скрытый, филигранный пас накрытому защитнику.

Игра набирала сумасшедший, просто невероятный темп. Соперник шел в жесткий стык при каждом удобном случае, впечатывая наших игроков в защитные стекла с таким треском, что казалось, они вот-вот вылетят на первые ряды партера. В ложе руководства клуба — где за глубоко тонированным стеклом угадывались силуэты Кроуфорда и Итана — наверняка довольные своим планом потирали руки. Но с каждым новым силовым приемом, с каждым спасенным эпизодом, с каждой заблокированной шайбой я физически чувствовал, как наша команда, еще утром сидевшая в раздевалке с опущенными в пол глазами, начинает сплочаться вокруг этого дикого, отчаянного сопротивления.

Молодой вингер из третьего звена, который еще вчера боялся даже поздороваться со мной в коридоре или поднять взгляд, в конце первого периода без раздумий бросился под глухой щелчок от синей линии, закрыв собой незащищенный угол ворот. Когда он тяжело поднялся со льда, утирая рукавом кровь с разбитого подбородка, я первым подкатил к нему, с силой хлопая тяжелой крагой по его плечу:

— Красава, парень. Отличная работа. Мы им ничего здесь не отдадим.

Он посмотрел на меня через металлическую решетку шлема — и в его глазах больше не было ни капли страха перед гневом генерального менеджера. Там горело то же упрямое, настоящее спортивное зло, которое двигало мной все эти бесконечные недели. Этот конфликт с руководством, который должен был расколоть нас изнутри и уничтожить поодиночке, неожиданно стал тем самым прочным клеем, который сцепил нашу раздевалку намертво.

Во втором периоде мы полностью перехватили инициативу. Я чувствовал каждый миллиметр площадки, видя партнеров буквально спиной. Когда за три минуты до второго перерыва шайба ударилась о конек защитника гостей и застряла у лицевого борта, я включил максимальную скорость. Защитник соперника попытался намертво прижать меня корпусом, но я на противоходе пробросил шайбу себе на ход, на бешеном вираже выскочил из-за ворот и на падении ложным замахом уложил голкипера прямо на лед.

Щелчок. Шайба со свистом вонзилась точно под перекладину, взметнув белую сетку ворот.

Арена взорвалась таким оглушительным, единым воплем, от которого задрожали тяжелые металлические фермы под самым потолком. Двадцать тысяч людей в едином порыве поднялись со своих мест, скандируя мою фамилию, и в этом диком реве не было ни единой фальшивой ноты. Это было признание.

Я скользнул по гладкому льду к борту, вскидывая клюшку вверх, и инстинктивно поднял взгляд на самую верхнюю трибуну. Зои стояла у самого края балкона, прижав тонкие ладони к груди, и даже сквозь это огромное ледовое пространство я отчетливо видел, как сияют ее глаза. В этот момент между нами не было ни страха, ни сомнений.

Я опустил клюшку и бросил короткий, уничтожающий взгляд на VIP-ложу руководства. Кроуфорд сидел с абсолютно каменным, застывшим лицом, а Итан Блейк нервно сжимал стакан своей здоровой рукой, отворачиваясь от огромного табло.

Они могли сколько угодно контролировать банковские счета, контракты и спортивную прессу. Но этот лед, эти трибуны и эта победа принадлежали только нам.

После второго периода мы входили в раздевалку совершенно другими людьми. Не было больше той гнетущей тишины, когда парни боялись даже переглянуться. Теперь в воздухе стоял гул — пар поднимался от мокрой формы, кто-то орал от адреналина, кто-то тяжело дышал, упершись руками в колени, но у всех в глазах горел один и тот же оскал. Мы повели 2:1, и соперник ломался на глазах.

Я сел на свое место, стянул краги и уставился на свои дрожащие от напряжения пальцы. Костяшки все еще ссажены после Монреаля, мышцы спины горели после трех подряд жестких ударов у борта, но я не чувствовал боли. Когда ты находишься внутри такого потока, все физическое просто отходит на второй план.

Кроуфорд думал, что перекроет мне кислород. Он думал, что если настроит против меня команду, то я задохнусь в изоляции и сам приползу подписывать расторжение на их условиях. Но он застрял в своем кабинете с кожаными креслами и забыл главное: в хоккей играют не бумажками. В хоккей играют костями, жилами и характером. И сегодня мы переехали его систему прямо на этом льду.

— Светов, три минуты до выхода! — крикнул помощник тренера, проходя мимо.

Я поднял голову и встретился взглядом с капитаном. Миллер — молчаливый 35-летний ветеран, который весь этот месяц пытался держать нейтралитет, чтобы не потерять пенсионные бонусы — подошел ко мне, молча протянул свой флакон с нашатырем и тихо сказал:

— Дожми их в третьем, Макс. Мы за твоей спиной.

Это «мы за твоей спиной» стоило дороже всех контрактов, которые мне пытался сунуть под нос Кроуфорд. В этот момент я окончательно понял: мы не просто выстояли. Мы забрали у них эту команду.

Третий период превратился в настоящую мясорубку. Гости понимали, что матч уходит из-под контроля, и начали откровенно фолить. Они шли в колено, цепляли снизу, провоцировали после каждого свистка. Но нас уже было не остановить. Когда их тафгай снова попытался ткнуться в меня клюшкой после остановки игры, перед ним мгновенно выросли сразу три наших защитника. Без раздумий, без оглядки на возможные штрафы.

Каждый раз, когда я выкатывался на смену, я чувствовал этот бешеный ритм. Ноги работали сами, на автопилоте перемалывая усталость. Я не давал защитникам соперника ни секунды на размышление, накрывал их прямо в их зоне, заставляя ошибаться снова и снова. Они нервничали, срывались на крик, а мы просто методично забирали этот лед сантиметр за сантиметром.

За пять минут до конца я перехватил неточную передачу в чужой зоне, на паузе обманным финтом ушел от летевшего на меня защитника и отдал идеальную диагональ на дальнюю штангу. Парню из третьего звена оставалось только подставить крюк — 3:1.