— Ты прекрасно знаешь все правила, Блейк, — тихо и жестко проговорил я, глядя на то, как судорожно, умирая от сладкого предвкушения, вздымается ее грудь под моим наброшенным худи. — Никаких недомолвок, никаких игр в прятки и фальшивого сопротивления. Ты сама хотела этого ничуть не меньше меня, когда выбивала почву из-под ног твоего капитанского братца. Так покажи мне сейчас, на что ты на самом деле способна, когда за нами больше никто не подглядывает и не диктует свои идиотские правила.

Зои шумно, глубоко сглотнула вязкую слюну, ее длинные ресницы мелко и часто задрожали, но в этом испуге не было ни грамма фальши, наигрыша или искусственного барьера — только чистая, обнаженная жажда перешагнуть через последнюю черту дозволенного. Ее тонкие, изящные пальцы неуверенно, но с каждой секундой все более решительно и властно легли на грубую ткань, помогая мне освободить мой член окончательно и бесповоротно. Когда раскаленный, спертый воздух комнаты коснулся обнаженной кожи, я тяжело зажмурился на одну долгую секунду от резкого, ослепительного, почти болезненного удовольствия.

Ее горячее дыхание опалило мой живот за секунду до того, как ее влажный, мягкий и податливый рот накрыл мой член. Это не было робким, неумелым или чрезмерно аккуратным прикосновением неопытной девушки. Зои действовала инстинктивно, ведомая темной силой пробудившегося желания, жадно и глубоко, заглатывая мой твердый член до самого основания под мой сдавленный, хриплый и сорванный с гортани стон, который тяжелым эхом разнесся по пустым, гулким стенам нашего лофта.

Сначала она прикоснулась к головке кончиком языка, легонько обводя влажный круговой контур, заставляя меня резко дернуть бедрами вперед от неожиданной вспышки удовольствия. Затем ее теплый, скользкий язык плавно лег на нижнюю сторону ствола, поднимаясь вверх с такой медленной, издевательской нежностью, что у меня перехватило дыхание. Каждое движение ее рта сопровождалось влажным, отчетливым чавканьем, густо заполняющим тишину комнаты. Она обхватила основание члена своими тонкими прохладными пальцами, слегка сжимая кожу, пока ее горячие губы совершали уверенное, ритмичное движение вниз, преодолевая каждую мышцу ее сжатого горла.

— Вот так, Блейк... держи этот темп, бери мой член глубже, не останавливайся, — прохрипел я, запуская пальцы глубже в ее растрепанные каштановые пряди и жестко фиксируя ее голову, управляя каждым ее кивком, не давая отстраниться ни на миллиметр.

Ее щеки глубоко втягивались с каждым новым движением вверх и вниз по члену, обильная, тягучая слюна обильно смачивала всю поверхность кожи, делая глубокое скольжение невероятно тугим, безумным и одурманивающим. Она работала ртом яростно, самозабвенно и преданно, захлебываясь моим вкусом и заглатывая каждую новую волну воздуха вместе со мной, но ни на секунду не сбавляла обороты, словно пытаясь вытравить из памяти все дни холодной разлуки на выезде. Ее горячее дыхание обжигало мои яйца, а мягкий кончик языка непрерывно дразнил уздечку каждый раз, когда она выталкивала меня наружу, чтобы тут же вобрать обратно до самого упора.

Я чувствовал, как каждый миллиметр члена натягивается до предела, а внизу живота стремительно разрастается тяжелый, невыносимый ком раскаленного свинца. Мое дыхание окончательно сбилось в хриплый, рваный ритм, в груди клокотало пламя, а пальцы в ее волосах сжались почти до боли, натягивая пряди. Грань была уже совсем близко, еще пара таких глубоких, властных толчков моего члена в ее горячий, удушающий рот, и меня сорвет безвозвратно, сметая все преграды.

— Блять... я сейчас кончу, — прорычал я сквозь плотно стиснутые зубы, глядя на ее раскрасневшееся лицо, текущую по подбородку слюну и потемневшие от дикого возбуждения глаза, которые смотрели снизу вверх с абсолютной преданностью. — Примешь мою кончу в ротик, моя хорошая? Не вздумай выплевывать, проглоти всё до последней капли.

Зои не отстранилась, не задохнулась и не испугалась — ее взгляд стал еще темнее, лихорадочнее и покорнее. Она только сильнее вжалась горячими губами в основание члена, подтверждая свое согласие глухим, мычащим звуком из глубины горла, и приняла меня еще глубже, заставляя меня в последний раз потерять рассудок под этот дикий, первобытный и срывающий крышу ритм. Время в лофте окончательно рухнуло, оставив нас наедине с этим неизбежным, обжигающим взрывом, который уже рвался из меня наружу.

Взрыв, к которому мы шли все эти бесконечные недели жесточайшего психологического противостояния, скрытого давления, ледяного отчуждения и молчаливого, натянутого до предела нервного напряжения, накрыл меня с такой сокрушительной, сносящей все внутренние преграды и защитные барьеры силой, что на несколько долгих секунд в глазах полностью потемнело. Окружающий мир рассыпался на мелкие осколки, а реальность сузилась до одной-единственной пульсирующей точки внизу живота, где рождалось первобытное, ослепительное наслаждение. Горячая, густая и обжигающая волна сорвалась с самого дна раскаленного добела члена, мощным, непрерывным потоком заполняя ее рот под мой сорванный с самой гортани хриплый, сдавленный рык.

Зои не дрогнула, не отпрянула назад, не попыталась отстраниться или разорвать этот контакт ни на единый миллиметр, несмотря на всю внезапность, напор и физическую силу этого выброса. Плотно, жадно и властно сжав губы вокруг основания моего ствола, она послушно, инстинктивно и до конца приняла в себя каждую обжигающую каплю, старательно, преданно и ритмично сглатывая всё до последней унции, пока ее тонкие, изящные пальцы судорожно вцепились в мои бедра, удерживая меня на месте, словно якорь посреди ревущего океана, не позволяя рухнуть на колени прямо перед ней.

Когда этот дикий внутренний шторм наконец начал стихать, оставляя после себя выжженную приятную пустоту внизу живота, учащенное сердцебиение, гудящее в висках, и тяжелое, сорванное в кровь дыхание, я медленно, с неохотой и внутренним сопротивлением отступил на полшага назад. Мои пальцы разжали ее растрепанные, влажные от пота каштановые пряди, позволяя ей выпрямиться, расправить плечи и перевести сбившееся дыхание. Зои тяжело опустилась плечами вперед, опираясь ладонями о мягкий ворсистый ковер посреди гостиной, и несколько раз глубоко вдохнула прохладный морозный воздух, поступающий из приоткрытой форточки, аккуратно вытирая тыльной стороной дрожащей ладони уголки своих опухших, ярко-красных губ. На ее раскрасневшемся, уставшем, но невероятно красивом и одухотворенном лице застыла тяжелая печать абсолютной, триумфальной победы, смешанной с глубоким, всепоглощающим удовлетворением.

Мы оба на мгновение замерли в абсолютной тишине лофта, которая нарушалась лишь глухим гулом зимней бури за окнами и звуком наших совместных, сбитых вдохов и выдохов. В густом воздухе висел тяжелый, осязаемый привкус нашей близости, смешанный с едким запахом табачного дыма, чистого озона и испарений разгоряченной до предела кожи. Я смотрел на нее сверху вниз, чувствуя, как адреналин медленно отступает из вен, оставляя место пьянящему, тяжеловесному осознанию простой истины: эта девушка принадлежит мне целиком и полностью. Со всеми своими защитными механизмами, тайными страхами, скрытыми желаниями и той опасной, пьянящей дерзостью, которую она так тщательно прятала от всего остального враждебного мира и от моего самодовольного братца.

— Встань, — бросил я низким, все еще не до конца окрепшим, хриплым после пережитого срыва голосом, протягивая ей свою широкую ладонь с разбитыми на льду Торонто костяшками пальцев.

Она поднялась с колен без единого лишнего слова, послушная, податливая и невероятно близкая, но в ее глубоких серо-голубых глазах по-прежнему ярко, не гаснув ни на секунду, горел тот самый темный, опасный огонь, который не давал мне покоя ни на одной ледовой тренировке, ни во время тяжелейших матчей регулярного чемпионата лиги. Я резким, уверенным, собственническим движением притянул ее гибкое, податливое тело к своей талии, чувствуя сквозь тонкую ткань худи, как мелко и отрывисто дрожат ее колени, и вжался горячим лбом в ее прохладный лоб, прикрывая глаза на долгую секунду, чтобы собрать разлетевшиеся в разные стороны мысли в единую кучу.