Он прижался лбом к моему лбу, закрывая глаза на секунду, вбирая в себя тепло и запах моего кофе.

— Собирайся, Зои, — выдохнул он мне в губы. — Скоро мне ехать на раскатку. Но сегодня вечером, после матча, я возвращаюсь сюда. И никто больше не станет указывать нам, как жить.

Я кивнула, позволяя ему отстраниться. Телефон на столе больше не звонил. За окном метель окончательно сменилась холодным, слепящим зимним солнцем Торонто, освещая руины нашего прошлого и начало чего-то гораздо более опасного.

Макс отпустил мои бедра, но задержал ладонь на моей щеке, большим пальцем огладив скулу. Его прикосновение было неожиданно мягким для рук, которые вчера крушили чужие кости и рвали на куски чужие иллюзии.

— Побудь здесь пока я буду на базе, — сказал он, и в его голосе прозвучало не требование надсмотрщика, а тихая, обнаженная просьба. — Никуда не уходи. Дверь на защелку. Никаких доставок, никаких знакомых Итана, которые могут случайно заглянуть.

— Я никуда не собираюсь, — ответила я, прижимаясь щекой к его теплой ладони. — Куда мне бежать из собственного дома, Макс?

Он кивнул, коротко коснулся моих губ сухим, жестким поцелуем и наконец отступил, направляясь в прихожую. Через несколько минут хлопнула входная дверь, отрезая меня от его присутствия.

Я осталась одна в пустом, прогретом утренним солнцем лофте.

Тишина больше не давила. В ней появилась осязаемая плотность. Я допила остывший кофе, поставила чашку в раковину и подошла к панорамному окну. Внизу, на заснеженных улицах Торонто, жизнь текла своим чередом: сновали желтые такси, спешили прохожие в тяжелых пуховиках, поднимались клубы пара от выхлопных труб. Город продолжал жить так, будто вчера ничего не рухнуло. Но я знала то, чего не знали они.

Там, внизу, на арене, Макс уже надевал свою форму с номером двадцать семь. Итан сидел в больничной палате, глотая таблетки и проклиная тот день, когда привел Макса в наш дом. А мы переступили черту, возврата за которую больше не существовало.

Я прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как под кожей ровно и сильно бьется пульс. До вечерней игры оставалось несколько часов. И этот лед запомнит нас надолго.

Воздух в подтрибунных помещениях арены пах хлоркой, застарелым потом, мастикой для заточки коньков и жженой резиной. Субботнее дерби висело над клубом дамокловым мечом, наэлектризовывая пространство до такой степени, что у входных дверей, казалось, звенели плафоны. Каждый шаг по бетонному полу отдавался гулким эхом в узких коридорах, где каждый встречный старался сделать вид, что меня здесь не существует.

Когда я толкнул тяжелую, обитую черным дерматином дверь командной раздевалки, гул голосов внутри оборвался мгновенно, превратившись в липкую, звенящую тишину.

Парни косились на меня исподлобья, делая вид, что увлеченно перебирают шнурки или натягивают щитки. В их напряженных взглядах читалась гремучая смесь животного страха, глубокого недоверия и злорадного любопытства. Слухи о вчерашнем нокауте в тупике клубной раздевалки разлетелись по лиге быстрее, чем официальные медицинские сводки. Итан сегодня, разумеется, не играл, но всё же притащился на арену в сопровождении клубного врача и генерального менеджера. Нижняя часть его лица была скрыта под массивным медицинским ортезом и плотной повязкой, а сломанная челюсть была жестко стянута титановыми пластинами. Он сидел в отдельной нише за стеклом тренерского мостика, не снимая теплой клубной куртки, и жег меня взглядом воспаленных, налитых кровью, ненавидящих глаз.

Главный тренер появился в проходе из своего кабинета, мрачный и злой, как черт перед неизбежной бурей. Он остановился в самом центре раздевалки, тяжело переведя дыхание, и обвел всю команду тяжелым, свинцовым взглядом, в котором не было ни капли поддержки.

— Светов! — прорычал он так, чтобы слышал каждый угол. — Вчерашнее цирковое представление в подсобке стоило нам капитана на самый решающий отрезок сезона. Если ты думаешь, что размахивать кулаками в клубном помещении — это полноценная замена хоккею, то ты глубоко, мать твою, заблуждаешься. Ты выходишь в первом звене. Отрабатывай за себя и за того парня. Ошибешься хоть раз — вылетишь из состава быстрее, чем успеешь моргнуть, и никакой прошлый контракт тебя не спасет. Вопросы есть?

— Никаких, коуч, — бросил я сквозь плотно сжатые зубы, резким, отрывистым движением затягивая шнурки на правом коньке.

Игра с первых же секунд превратилась в мясорубку. Дерби обещало быть жестким, но лед под нами плавился от чистого напряжения и накопившейся злости. Соперник шел в каждый стык с намерением размазать нас по бортам, а трибуны ревели пятнадцатью тысячами глоток, подгоняя команды вперед.

Первый период мы откатали на чистых нервах. Я пахал от борта до борта, ввязываясь в борьбу в углах площадки и принимая на себя тяжелые силовые приемы. Вся команда чувствовала трещину в составе, и игра клеилась с трудом — передачи шли вразрез, шайба скакала на разбитом льду, а вратари вытаскивали мертвые броски. Во втором периоде соперник перехватил инициативу, забросив две шайбы подряд после грубых ошибок нашей обороны. На скамейке стояла гробовая тишина, а тренер метал молнии, но молчал, понимая, что любые крики сейчас только окончательно развалят звено.

К начату третьего периода на табло горело тревожное 2:2. Воздух на площадке стал плотным от пота и адреналина. Мы сцепились в равной борьбе, отчаянно пытаясь переломить ход матча. Каждая смена выматывала до предела: легкие горели огнем, ноги налились свинцом, а в голове стучало лишь одно — нельзя проиграть здесь, на глазах у руководства и Итана, наблюдавшего за всем из своей стеклянной ложи.

Развязка наступила на последних минутах. Шайба глухо ударилась о борт, взметнув вверх тучу ледяной крошки. Я влетел в чужую зону на автопилоте, чувствуя, как защитник соперника — огромный громила с разбитым носом — встречает меня на синей линии жестким ударом в грудь. От толчка вышибло воздух, в глазах на секунду потемнело, но я устоял на ногах. Перетерпев резкую боль в ребрах, я качнул корпус вправо, прокинул черную шайбу мимо его клюшки и рванул за ворота.

Кто-то из наших уже взрезал пространство перед вратарской, требуя передачи резким взмахом клюшки по льду, но я уже видел узкую брешь над плечом голкипера.

Я вложил в этот бросок всю накопившуюся за последние дни злость, всю тяжесть давления со стороны клуба и тот невидимый ожог, который оставляла после себя каждая мысль о Зои. Клюшка согнулась дугой, щелкнув по льду с такой силой, что звук прорезал даже гул трибун.

Шайба взмыла вверх пушечным снарядом. Вратарь дернулся, вскинув ловушку, но опоздал. Звук влетевшей в сетку шайбы утонул в оглушающем взрыве трибун.

Я замер у борта, тяжело опираясь на клюшку и сгибаясь пополам, чтобы восстановить дыхание. Пот заливал глаза, во рту ощущался соленый привкус крови. Команда налетела толпой, колотя меня по шлему и плечам перчатками, но я их почти не слышал.

Мой взгляд автоматически ушел наверх — туда, где за стеклом VIP-ложи сидел Итан.

Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в поручень, придавленный медицинским фиксатором на нижней части лица. Его глаза пылали яростью. Он знал, что этот гол спас команду, но для него лично это было публичным поражением. Я медленно поднял голову, глядя прямо на него сквозь толстое стекло, и демонстративно провел перчаткой по щеке.

Тренер на скамейке выдохнул с облегчением, хотя и пытался сохранить суровый вид.

Когда прозвучала финальная сирена, зафиксировала победу со счетом 3:2, я не стал праздновать вместе со всеми. Стянув шлем, я молча направился в раздевалку. Мышцы ныли от усталости, но в груди было пусто и легко.

Я переоделся быстрее остальных и, не дожидаясь разбора полетов, выскочил через служебный выход на парковку. Заснеженный Торонто тонул в вечерних огнях. Я вдавил педаль газа, срывая машину с места. Дома меня ждала Зои. Больше на этом свете для меня не существовало ничего.