После окончания тренировки Макс поднялся в пустую зону для пресс-конференций, где мы заранее договорились встретиться. Его лицо было влажным от горячего пота, темные волосы растрепаны, а на левой скуле красовался свежий, багровый след от жесткого столкновения у борта во время двусторонней игры, но в каждом его уверенном движении читалось триумфальное возвращение к самому себе — сильному, независимому и непобедимому.

Он опустился на соседний стул рядом со мной, тяжело выдохнув, закинул руку на спинку моего сиденья и наградил меня легкой, почти мальчишеской улыбкой:

— Ну что, Зои. Среда выдалась по-настоящему жаркой. Готова к тому, что теперь на выездных матчах враждебные трибуны будут свистеть нам еще громче, пытаясь вывести из себя?

— Пусть свистят сколько влезет, — улыбнулась я в ответ, уверенно кладя свою ладонь поверх его горячей, покрытой свежими шрамами и царапинами руки. — Главное, что ты снова там, где должен быть. А со свистом и криками мы как-нибудь разберемся вместе.

Впереди нас ждал невероятно долгий, изнуряющий сезон, полный жесткого давления, матчей на выживание, скрытой ненависти руководства и новых угроз со стороны тех, кто привык всегда побеждать любой ценой. Но теперь мы стояли на этом льду плечом к плечу, и правила этой игры больше не писались в тишине кабинетов генерального менеджера.

Первый же выездной тур после нашего штурма клубного офиса встретил нас с такой враждебностью, словно вся лига заранее получила методичку о том, как нужно травить неугодных игроков. Стоило нашему клубному автобусу подкатить к арене в Монреале, как у служебного входа нас встретила агрессивная, ревущая толпа местных фанатов — с оскорбительными плакатами, свистом, летящими в стекло снежками и тем тяжелым, липким прессингом, который всегда сопровождает матчи самых принципиальных и ненавидящих друг друга соперников в истории хоккея.

Макс шел впереди всех, молчаливый, абсолютно собранный, с глубоко натянутым капюшоном и в массивных наушниках, полностью отсекающих этот внешний звуковой мусор. Я держалась чуть в стороне, вместе с небольшой группой аналитиков и медицинского персонала команды, физически ощущая, как воздух вокруг нас буквально наэлектризован ненавистью трибун. Для местных болельщиков Макс Светов был главным публичным врагом — жестким, неуступчивым форвардом, который только что посмел бросить вызов системе и публично поставить на колени руководство столичного гранда. В их глазах он был бунтарем, которого следовало не просто победить на льду, а уничтожить морально.

Раздевалка нашей команды перед началом матча гудела, как растревоженный ударом палки улей.

Напряжение висело в воздухе плотной, осязаемой завесой, которую можно было буквально резать ножом. После того как по лиге пронесся слух о том, что клуб не смог выгнать Макса и был вынужден пойти на попятную, атмосфера внутри самого коллектива окончательно раскололась надвое. Молодые игроки смотрели на Макса с едва прикрытым, восторженным уважением — для них он стал живым доказательством того, что систему можно побеждать. Но ветераны команды, чьи долгосрочные контракты и будущие теплые должности были напрямую завязаны на благосклонность менеджмента, демонстративно держались отчужденно, избегая даже случайных взглядов в его сторону. Итан Блейк, всё еще приговоренный к ношению жесткого медицинского ортеза под черным свитером, сидел в самом дальнем углу раздевалки, демонстративно отвернувшись к шкафчику, но каждый раз, когда Макс проходил мимо, спина Итана покрывалась напряженными, вздутыми буграми мышц от сдерживаемой животной злобы.

— Не ведись на их дешевые провокации сегодня, Светов, — бросил капитан команды, опытный канадский ветеран по фамилии Миллер, туго перевязывая запястья белой хоккейной лентой. — Судьи сегодня заряжены по полной программе. Кроуфорд наверняка постарался сделать так, чтобы ты схватил удаление до конца первого периода и сломал всю нашу игру. Они будут провоцировать тебя на каждом шагу.

— Пусть только попробуют меня поймать, — холодно и ровно отозвался Макс, со злостью затягивая прочные шнурки на своих черных крагах.

Когда хоккеисты обеих команд вышли из подтрибунного помещения на лед под оглушающий, несмолкающий рев пятнадцатитысячной враждебной арены, казалось, что воздух над площадкой буквально плавится от небывалого накала страстей. С самых первых же секунд матча игра превратилась в жестокое, кровавое гладиаторское шоу без каких-либо правил. Монреальцы играли грязно, откровенно цепляя клюшками за ноги, нанося болезненные удары в корпус у защитных бортов и изо всех сил пытаясь спровоцировать Макса на ответную грубость, чтобы заставить его сорваться. Люди в полосатых свитерах словно ослепли, полностью игнорируя очевидные фолы и нарушения со стороны хозяев площадки.

Я сидела на гостевой трибуне для персонала, вцепившись пальцами в кожаный подлокотник кресла так сильно, что ногти побелели до прозрачности, а в ладонях выступил холодный пот. Каждое жесткое столкновение Макса с массивными, неповоротливыми защитниками соперника отдавалось острой физической болью у меня где-то под сердцем. Они били его целенаправленно, пытаясь вывести из строя физически, но Макс держался на ногах с невероятной, упрямой грацией хищника.

И вот во втором периоде произошло то, чего так ждали трибуны и чего мы все подсознательно опасались.

Один из штатных тафгаев Монреаля, громоздкий, агрессивный канадец по прозвищу «Мясник», потеряв шайбу в углу площадки, намеренно, со всей дури влетел в Макса плечом прямо в область головы и шеи. Макс рухнул на лед, тяжело ударившись о стекло, на секунду замер, а затем, утирая тыльной стороной руки разбитую до крови губу, мгновенно подскочил на ноги. Вся та колоссальная энергия ярости, давления со стороны руководства, угроз Итана и бешеного адреналина матча взорвалась в нем в одну долю секунды.

Полностью игнорируя свисток перепуганного судьи, Макс резким движением сорвал с рук краги, бросил их на лед и с диким, злым криком набросился на своего обидчика. Это была уже не просто спортивная стычка на хоккейной коробке — это был первобытный крик протеста, адресованный всей той лицемерной системе, которая пыталась его сломать и подчинить. Тяжелые, точные и злые удары сыпались один за другим, отзываясь глухим эхом по всей арене, пока со скамейки запасных не выбежали игроки обеих команд вместе с судьями, пытаясь растащить разъяренных бойцов по разным углам.

Штрафной бокс встретил Макса громовыми, неожиданными аплодисментами от нашей небольшой группы фанатов, приехавших поддержать команду на выезде, и безумным, ободряющим воплем главного тренера, который тут же тяжело хлопнул его по мокрому от пота плечу, стоило Максу отбыть наказание и вернуться на скамейку.

Сидя на трибуне, я смотрела на него сквозь заиндевевшее защитное стекло и отчетливо понимала одну простую истину: они могли бесконечно угрожать нам кабальными контрактами, корпоративными судами, подковерными интригами и свистом враждебных трибун. Но пока Макс держит этот лед под своими коньками и смотрит на мир этим несгибаемым взглядом, победить нас в этой игре было уже абсолютно невозможно. Мы прошли точку невозврата, и теперь каждый новый матч был нашим доказательством того, что мы сами хозяева своей судьбы.

Запах хлорки, густо смешанный с едким потом двадцати мужиков, старой пропитанной влагой резиной и металлическим привкусом адреналина, в гостевой раздевалке «Монреальского Белого Олимпа» всегда был особенным — тяжелым, резким, въедливым, от которого начинало саднить в горле еще задолго до того, как ты ступишь на растопленный лед арены. Но сегодня этот омерзительный запах казался мне почти родным, почти целительным. После той удушливой атмосферы фальши, кожаных кресел и корпоративных угроз в кабинете Кроуфорда, здесь, на узкой пластиковой скамье штрафников, с содранной в кровь кожей на костяшках пальцев, гудящими от перегрузки ногами и тупой пульсацией в разбитой челюсти, этот мир снова обрел свои первозданные, понятные и честные очертания.