— Нет... то есть да, но... — она судорожно выдохнула, выгибаясь навстречу моему телу. — Трахни меня, Макс. Полностью. Не останавливайся.

И тогда плотины рухнули окончательно. Я подался вперед, преодолевая ее сопротивление единым плавным и глубоким толчком. Зои издала громкий, надрывный стон, запрокинув голову назад и сжав мое тело всеми мышцами. Мой член заполнил ее до самого основания, упираясь в самую глубину ее тугого, горячего лона.

Мы начали двигаться в едином, безумном ритме. Сначала медленно, давая ей привыкнуть к этой новой, разрывающей изнутри полноте, а затем все быстрее, жестче, отбрасывая любые сомнения. Каждое мое движение отзывалось диким экстазом внизу живота. Я вбивался в ее мокрую, узкую киску, чувствуя, как она сжимает меня внутри себя с невероятной силой, вытягивая из меня все оставшиеся силы.

Зои кричала мое имя прямо мне в губы, ее ногти оставляли красные полосы на моей спине, а тело билось в судорогах под каждым моим толчком. Мы оба неслись к обрыву на полной скорости.

— Макс, я сейчас... я кончаю, кончаю! — завопила она, выгибаясь дугой, когда мощнейшая волна оргазма накрыла ее с головой, заставив ее киску сжимать меня так судорожно и сладко, что я потерял рассудок.

Не выдержав этого безумия, я сделал еще несколько бешеных, глубоких рывков и с рыком излился глубоко внутрь нее обжигающей, пульсирующей горячей спермой, заполняя ее до предела.

Мы рухнули на смятые простыни, тяжело и прерывисто дыша, сплетенные руками и ногами, пока за окнами тихо падал снег.

Утро в Торонто выдалось серым и промерзшим. За панорамными окнами лофта метель окончательно забила углы рам, превратив город в слепое белое пятно, сквозь которое с трудом пробивался тусклый дневной свет. В квартире стояла тяжелая, звенящая тишина — та самая, которая бывает только после разрушительного шторма, когда все слова уже сказаны, а последствия еще не наступили.

Я лежала на боку, уставившись в широкую спину Макса. Его дыхание было ровным, глубоким, но даже во сне плечи оставались напряженными, будто тело продолжало защищаться от ударов. На коже алели тонкие следы от вчерашнего вечера — память о той черте, которую мы переступили. Больше не существовало чужих правил, лицемерных контрактов, косых взглядов одноклубников и параноидального контроля со стороны Итана. Остались только мы двое, выжженная вокруг нас реальность и глухое понимание того, что пути назад нам не оставили. Никто из нас двоих этого пути уже и не хотел.

Я тихо выскользнула из-под тяжелого одеяла, стараясь не потревожить его сон. Холодный воздух лофта сразу же пробежал по коже мурашками. Натянув длинное худи Макса, которое пахло его фирменным гелем для душа, льдом и сигаретным дымом, я босиком дошла до кухни.

Кофемашина загрохотала зернами, нарушая мертвую тишину квартиры. Я обхватила ладонями горячую керамическую чашку, вглядываясь в собственное отражение в черном стекле панорамного окна. Внутри не было паники — только странное, зловещее спокойствие. Вчерашний взрыв не принес облегчения, он лишь открыл ворота в настоящий ад. Итан никогда не простит сломанную челюсть, кровь на бетонном полу раздевалки и публичное унижение перед всей командой. Для него это было крушением империи, которую он выстраивал годами. А руководство клуба уже наверняка суетилось в кабинетах, пытаясь замять грандиозный скандал так, чтобы виноватыми в развале команды оказались мы с Максом.

За спиной раздались тяжелые, шаркающие шаги.

Макс вышел из спальни — взъерошенный, с темными кругами под глазами от хронического недосыпа и жесткой утренней щетиной на челюсти. На нем были только серые спортивные штаны с заниженной талией, а на правой руке, на разбитых в кровь костяшках, уже проступал синеватый, опухший отпечаток вчерашнего удара. Он выглядел не как хоккеист элитной лиги, а как уличный боец после тяжелого ночного раунда.

Не говоря ни слова, он подошел со спины, тяжело опустил подбородок мне на плечо и зарылся носом в растрепанные волосы, обхватив руками за талию. Его ладони были горячими, грубыми, привыкшими держать клюшку, но сейчас они сжимали меня так крепко, будто боялись, что я растворюсь в утреннем воздухе.

— Рано встала, — его голос звучал низко, хрипло и надломленно от сна.

— Не спалось, — я прижалась затылком к его груди, чувствуя, как ровно и сильно бьется его сердце. — Сегодня суббота. У них утренняя раскатка перед вечерней игрой. Тебя порвут в раздевалке, Макс. Тренер и парни не пропустят мимо ушей то, что произошло вчера.

Макс на секунду замер, а затем резко, почти грубо развернул меня к себе лицом, заставляя поставить чашку на стол. Его взгляд был тяжелым, свинцовым, не допускающим никаких возражений.

— Пусть только попробуют сунуться, — тихо и жестко бросил он. — Я свое на льду сказал. Итан больше не капитан. Он никто. И указывать мне больше никто не будет. Ни в этой команде, ни в моей жизни.

— А я? — я вскинула подбородок, вглядываясь в его темные зрачки, чувствуя, как внутри поднимается та самая упрямая искра, которая сводила его с ума. — Я тоже твоя жизнь, Макс? Или я просто еще один трофей в твоей войне с ним?

Он затаил дыхание. На секунду в его глазах промелькнуло что-то уязвимое, почти дикое, прежде чем пальцы на моих бедрах сжались с такой силой, что сквозь ткань худи заболели мышцы.

— Ты — единственное, ради чего я вообще выхожу на этот лед, Зои, — выдохнул он мне прямо в губы. — Ты — всё, что у меня осталось.

В этот момент резкий, пронзительный звук телефонного звонка разорвал густую тишину кухни.

Экран телефона, лежавшего на кухонном столе, вспыхнул ярким светом. На дисплее мигал короткий внутренний номер главного тренера, продублированный вызовом с мобильного генерального менеджера клуба. Длинные, монотонные гудки повисли в воздухе тяжелым приговором, предвещая бурю.

Макс посмотрел на экран, на секунду зажмурился, смаргивая остатки сна, а затем перевел взгляд на меня. В его глазах читалось абсолютное понимание: время иллюзий закончилось. Он коротко кивнул, взял трубку и уверенно нажал на сенсорную кнопку громкой связи, выкладывая аппарат на деревянную поверхность стола.

Телефон продолжал надрывно вибрировать на деревянной столешнице, отбивая такты чужого, чуждого нам мира, где все еще существовали субординация, контракты и паника клубных боссов. Экран мигал зеленым и красным, требуя ответа.

Макс протянул руку, сдвинул аппарат ближе к краю и, не поднимая трубки, просто зажал пальцем кнопку сброса. Звук оборвался резко, захлебнувшись в собственной истерике.

В кухне снова повисла звенящая, плотная тишина. Только кофемашина тихонько шуршала остывающим бойлером.

— Они не успокоятся, пока не вытащат тебя на ковер, — сказала я, чувствуя, как прохладный керамический бокал греет ладони. — Клуб теряет лицо, когда их главный бунтарь ломает челюсть капитану прямо на базе.

Макс не отрывал от меня глаз. Его пальцы, всё еще сжимавшие мои бедра через мягкую ткань худи, слегка ослабили хватку, но уходить он не собирался.

— Пусть вызывают, — его голос звучал низко, ровно, без прежнего утреннего напряжения. — Им нужен этот матч не меньше, чем мне. Без первого звена они проиграют дерби еще до второго периода. Руководство будет орать, грозить штрафами и вызывать на дисциплинарный комитет, но из состава меня не уберут. Не сейчас.

Я слегка наклонила голову, изучая его лицо — разбитые в кровь костяшки, темные тени под глазами, упрямую складку у рта. Внутри росло странное, пьянящее чувство солидарности. Мы перешли черту, и теперь каждое слово, каждый взгляд имели совершенно иной вес.

— А Итан? — напомнила я, чуть прищурившись. — Он сидит в больнице, но он сожрет нас живьем, как только вернется на арену. Для него это личное поражение.

Макс усмехнулся — коротко, хищно, без тени сомнения.

— Итан получил то, к чему шел все эти годы. Он думал, что держит всех на коротком поводке. Теперь пусть привыкает к роли наблюдателя.