Он донес меня до огромной кровати в спальне и обрушился сверху, накрывая мое тело своим тяжелым, горячим, сильным телом. Его поцелуи стали бесстыдными, влажными, жадными. Он целовал мои груди, выбивая из меня громкие, неконтролируемые стоны, кусал животик, спускался ниже, пока его пальцы не сорвали с меня последние преграды.

Когда он вошел в меня — одним мощным, глубоким, нетерпеливым движением — я закинула голову назад, громко вскрикнув от запредельного, острого удовольствия. Макс замер на секунду, его руки до белизны костяшек впились в матрас по обе стороны от моей головы, а мышцы на его обнаженной спине натянулись, как стальные тросы.

— Ты моя, — прорычал он мне в самое ухо, его дыхание обжигало кожу. — Слышишь? Никакие Кроуфорды, никакая лига, никто и никогда не заберет тебя у меня.

— Твоя… — выдохнула я, встречая каждый его мощный, размеренный, глубокий толчок.

Он двигался во мне с дикой, всепоглощающей страстью, ритмично и беспощадно, доводя нас обоих до грани безумия. Спальня наполнилась звуками нашего рваного дыхания, тихим шорохом скомканных шелковых простыней и влажными, откровенными касаниями. Я сжимала его плечи, оставляя ногтями красные след на его широкой спине, полностью растворяясь в этом потоке чистой, неоспоримой любви и страсти.

Когда накрыла кульминация, она была подобна взрыву. Я забилась в его руках, выкрикивая его имя, чувствуя, как глубокие судороги удовольствия волна за волной сжимают его внутри меня, а Макс с глухим, рычащим вдохом уткнулся мне в шею, изливаясь внутри меня горячим потоком и отдавая мне остатки своих сил.

Мы лежали в полной тишине, сплетенные руками и ногами в центре огромной кровати. Огни ночного Торонто мягко отражались на потолке. Макс бережно прижимал меня к себе, его сильная рука покоилась на моем бедре, а дыхание постепенно становилось ровным и спокойным.

Я погладила его по влажным волосам, касаясь пальцами шрама на скуле.

— Что теперь? — тихо спросила я, уткнувшись носом в его плечо.

Макс открыл глаза, посмотрел на меня — и в его взгляде я увидела такую абсолютную, спокойную уверенность, перед которой рухнет любая система.

— Теперь мы берем все, что принадлежит нам по праву, — ответил он и крепче сжал меня в своих объятиях.

Утро понедельника на домашней арене встретило нас гулким, раскатистым эхом в просторных, залитых холодным светом коридорах и густым, бодрящим запахом свежесваренного кофе, доносящегося из открытой двери тренерской комнаты. После вчерашней изнуряющей и принципиальной победы над соперником воздух в клубе казался совершенно другим — плотным, наэлектризованным до предела и уже не таким удушливым, как во времена жесткого, методичного прессинга со стороны высшего руководства. Вся та напряженная атмосфера страха и недоверия, которую месяцами насаждал мистер Кроуфорд, дала глубокую, неисцелимую трещину, и теперь каждый сотрудник на арене — от рядовых администраторов до работников ледогонки — смотрел на происходящее совсем другими глазами.

Я зашел в раздевалку ровно за час до начала утренней раскатки, чувствуя в теле приятную, рабочую усталость после вчерашнего матча.

Обычно в это раннее время здесь всегда царила тяжелая, липкая тишина, разделенная на враждебные лагеря: ветераны сидели у своих шкафчиков отдельно, молодежь испуганно жалась по углам, а Итан Блейк вальяжно занимал центральное место, отпуская едкие замечания и показывая всем своим видом, кому здесь принадлежит власть. Сегодня всё изменилось кардинально. Едва я перешагнул порог, приглушенные разговоры стихли на долю секунды, а затем сменились короткими, но абсолютно искренними, уважительными кивками со стороны каждого игрока.

Миллер, наш авторитетный 35-летний ветеран-капитан, сидел на своем привычном месте и методично затягивал тугие шнурки на новеньких коньках. Увидев меня, он поднял голову, посмотрел прямым, открытым взглядом и коротко, одобрительно хмыкнул:

— Отличный матч провел вчера, Светов. В третьем периоде ты буквально в одиночку сожрал их защитную линию, заставив всю эту шоблу паниковать.

— Мы все пахали как проклятые, Миллер, — ответил я, уверенным движением бросая тяжелый баул к своему шкафчику и усаживаясь на лавку. — Без вашей страховочной работы у бортов мы бы ни за что не удержали этот победный счет.

По рядам хоккеистов пронесся тихий, но вполне одобрительный гул согласия. Парни переглядывались между собой, и в их глазах больше не было того липкого, парализующего страха перед возможными штрафами, ссылками в фарм-клуб или гневными звонками из кабинета генерального менеджера, который отравлял нам жизнь весь этот месяц. Вчерашняя победа перед двадцатитысячной аудиторией и то, как трибуны провожали нас с площадки стоя, доказали простую истину: команда — это игроки, раздевалка и болельщики, а не бюрократы в дорогих костюмах, считающие чужие деньги.

Я невольно перевел взгляд в самый дальний, темный угол раздевалки.

Итан Блейк сидел на самом краю лавки, демонстративно отвернувшись к холодной стене и делая вид, что безумно увлечен своими щитками. Его правая рука по-прежнему была глубоко затянута в жесткий черный медицинский ортез, делавший его похожим на покалеченного хищника, который навсегда лишился своей стаи. Раньше вокруг него постоянно крутилась свита из молодых прихлебателей, готовых выполнять любые поручения ради места в составе. Сейчас возле него не было ни единой живой души. Даже новички, которые еще неделю назад заглядывали ему в рот, теперь молча проходили мимо, даже не поворачивая голов в его сторону. Его изоляция стала абсолютной, осязаемой и по-настоящему жалкой.

Не выдержав этого давящего, гробового молчания, Итан резко поднялся, с грохотом задев плечом дверцу соседнего шкафчика, и с напускной, фальшивой бравадой крикнул в пустоту комнаты:

— Чего все расклеились и носы повесили? Подумать только, выиграли один-единственный рядовой матч регулярки против уставшего середняка, а уже возомнили себя богами хоккея! Кроуфорд этого так просто не оставит, вы еще вспомните мои слова, когда клуб начнет жесткую чистку состава!

В раздевалке повисла тяжелая, звенящая пауза. Ни один человек в помещении не удостоил его ответом.

Капитан Миллер даже не повернул головы, продолжая спокойно и методично мотать клюшку белой тканевой лентой. Защитник из первой пары с громким металлическим скрежетом захлопнул дверцу своего шкафчика, создав такой резкий звук, который прозвучал красноречивее любых оскорблений и угроз. Итан в этот момент отчетливо понял: его голос, его авторитет и его угрозы больше не висят в этой раздевалке ровным счетом ничего. Сжав челюсти до побелевших скул и безуспешно пытаясь скрыть дрожь в пальцах, он молча схватил свою дорожную сумку и быстрыми, нервными шагами вылетел из помещения, хлопнув дверью с такой дикой силой, что с потолка на пол посыпалась мелкая белая штукатурка.

— Туда ему и дорога, балласт несчастный, — негромко бросил кто-то со стороны скамейки запасных. Возражать не стал никто.

Через двадцать минут вся команда в полном составе высыпала из темного туннеля на лед.

Тренировка началась с динамичных, изнуряющих упражнений на взрывную скорость, быстрый выход из зоны и точный пас в касание. Финский тренер гонял нас до седьмого пота, заставляя отрабатывать каждый игровой элемент до полного автоматизма, но сегодня эта нагрузка не казалась каторжной. Наоборот, на льду царила живая, здоровая, наполненная спортивным азартом конкуренция. Каждый хоккеист старался выложиться на абсолютный максимум, чувствуя за спиной надежное плечо партнера. Когда я вошел в чужую зону во время жесткой , обманным финтом уложил на колени вратаря и отправил шайбу точно в верхнюю девятку, трибуны тренировочного катка — где собралась пара сотен преданных болельщиков — встретили этот гол громким ревом и аплодисментами.

Я резко затормозил у защитного борта, тяжело и прерывисто дыша, упираясь руками в колени и чувствуя, как по лицу ручьями стекают горячие капли пота. Адреналин бурлил в венах, наполняя тело привычной, чистейшей радостью от любимой игры.