— Умница, — выдохнул он тихо, почти надменно, но без насмешки. — Сиди тихо, Блейк. Контур держит форму.

Он отпустил запястье так же резко, как и зажал, отступив в тень кухонной арки. Чашка с кофе осталась передо мной на столе, а воздух в помещении продолжал вибрировать от невидимого электрического разряда, который уже нельзя было списать на случайный сбой в системе безопасности сорокового этажа.

Подвал держал тепло хуже жилой зоны. Здесь пахло сухой резиной защитной экипировки, кислым потом после утренней двухчасовой пахоты на льду, баллистическим пластиком и машинным маслом, которым я смазывал петли на баулах перед выездной серией. В этом углу сорокового этажа, куда не доставал вымученный свет окон Торонто, было проще дышать. Воздух здесь не пах духами Итана, не сочился его параноидальной тревогой за турнирную таблицу и не фонил приторной чистотой университетских учебников, которые Зои таскала за собой по всему дому.

Я сидел на кожаном тренировочном мате, крутя в пальцах тяжелую графитовую рукоятку запасной клюшки. На экране настенного монитора без звука крутился повтор раскатки третьего звена. Двенадцать минут сорок секунд чистого времени в меньшинстве. Мои коньки резали лед с такой яростью, будто бортики арены были сделаны из чужого мяса.

Телефон на полу заурчал коротким глухим зуммером.

Итан: Калгари встретил метелью. Борт сел тяжело. Как обстановка?

Я посмотрел на дисплей, где мигал зеленый индикатор домашней системы безопасности.

Макс: Замкнуто. Младшая сидит за своими бумагами на кухне. Никаких движений за периметр.

Итан: Держи ее на коротком поводке. Если эта сука из спортивного блога сунется к нашему подъезду проверять слухи о моем контракте, с тебя голова.

Я заблокировал экран, бросив трубку на мат лицом вниз. Итан думал, что контролирует мир через мобильные уведомления и камеры наблюдения, установленные под потолком. Он не понимал главного: настоящие границы находились не за бронированной дверью с электронным замком, а в десяти ярдах от меня, за бетонным перекрытием, где каждый её шаг по паркету отдавался в висках тупым, нарастающим пульсом.

Я встал, оставив клюшку на мате, и бесшумно двинулся по внутренней технической лестнице наверх.

В лофте стояла густая, осязаемая тишина. На кухне пахло крепким черным кофе и горелым молоком — она опять забыла выключить турку вовремя, увлекаясь своими судебными прецедентами.

Зои сидела за кварцевым островом в сером трикотажном костюме, поджав ноги под себя на высоком барном стуле. Волосы собраны в небрежный хвост, на переносице — тонкая тень от усталости. Перед ней лежал раскрытый ноутбук, но глаза не смотрели в монитор. Она замерла, прислушиваясь к каждому скрипу доски под моими ногами, хотя я еще не переступил границу помещения.

— Я же сказала, что буду заниматься здесь, а не на минус первом уровне, — не поворачивая головы, бросила она. Голос звучал ровно, но на шее дернулась судорожная жилка под челюстью. Она чувствовала мое приближение за милю.

Я остановился у края арки, сложив руки на груди. Футболка насквозь пропиталась запахом тренировки, тело гудело от перегрузок, а в крови все еще бушевал адреналин утренней стычки на пятачке.

— Ты варишь кофе так, будто собираешься сжечь этот чертов сороковой этаж вместе со мной и своими конспектами, Блейк, — мой голос упал до низкого, глухого баса, заполнившего кухню от пола до потолка.

Она медленно повернула голову. Серо-голубые глаза впились в мое лицо с тем же колючим, упрямым вызовом, который я видел на парковке в день её переезда. Ни капли страха — только чистая, злая искра, от которой внутри загоралось всё, что я месяцами глушил льдом и силовыми тренировками.

— Если этот этаж сгорит, Светов, ты первый окажешься заперт в ловушке без возможности сделать выброс из зоны, — она соскользнула со стула, вставая лицом к лицу со мной.

Между нами оставалось меньше фута. Рост позволял ей смотреть мне прямо в подбородок, но сегодня она держала голову выше, заставляя встречаться взглядами в упор.

— Ты проверяешь датчики каждые сорок минут, — продолжила она, делая шаг ближе. Запах её кожи — холодный утренний душ, ванильный гель и чистый хлопок — пробился сквозь пот и запах раздевалки. — Сидишь в своем подвале, гоняешь видео с чужими силовыми приемами и думаешь, что держишь ситуацию на крючке.

— Я держу не ситуацию, Зо. Я держу тебя в безопасности от твоих же безумных идей высунуть нос за красную линию, пока брат в другой провинции машет клюшкой перед камерами, — я резко сократил оставшееся расстояние, уперевшись ладонями в барную стойку по обе стороны от её бедер, загнав её в западню между моим телом и холодным камнем.

Она не отступила. Только грудь зачастила под мягкой тканью кофты, а пальцы судорожно впились в край столешницы.

— Ты не охранник, Светов. Ты надсмотрщик с контрактом на три миллиона в год.

— Хочешь проверить, какой из меня надсмотрщик? — низко, почти в самые губы выдохнул я, чувствуя, как пульс в висках начинает стучать в унисон с её участием.

Её дыхание сбилось. Губы едва приоткрылись, обнажая влажный край, который она тут же закусила. В этом крошечном пространстве между нашими телами температура подскочила так резко, будто мы стояли у открытого борта раскаленной арены в разгар третьего периода.

— Ты переходишь черту контракта, Макс, — её голос дрогнул, потеряв сухую юридическую уверенность.

— Контракт закончился в тот момент, когда твой брат улетел в Альберту, оставив тебя один на один со мной в этой бетонной коробке, — я качнулся вперед, придавливая её бедра к столешнице, и прижался губами прямо к её виску, чувствуя, как у неё на шее заходится в истерике пульс. — Ты хочешь поиграть в правила, Блейк? Давай поиграем. Но на моем льду.

Дверь в технический подвал хлопнула глухо, отрезая низкий, сорванный на хрип голос Макса так резко, будто меня отрезали от кислорода. Замок щелкнул с механической издевкой, подтверждая то, о чем мы оба старались не думать громко: мы были заперты в этой бетонной клетке на сороковом этаже вдвоем, отрезанные от всего остального мира ледяной круговой порукой Итана.

Я осталась стоять у кварцевой стойки, вцепившись пальцами в холодный камень так сильно, что ногти побелели до прозрачности. Воздух на кухне всё ещё дрожал, пропитанный запахом его пота, тяжелого железа, сырости после утренней тренировки и той опасной, животной близости, которую мы только что едва не перешагнули. Мое сердце колотилось где-то в горле, дико, сбивая дыхание. Я медленно провела ладонью по бедру — кожа под плотной тканью штанов горела фантомным жжением от его тяжелых, властных пальцев.

— Сумасшедший, — выдохнула я в пустой лофт, смаргивая слепую злость, в которой смешались страх и отчаянное, лихорадочное желание продолжения.

Темные пряди волос рассыпались по плечам, прилипнув к вспотевшей от нервов шее. Я резким движением оттолкнулась от стола, подхватила остывшую чашку с горьким кофе и вылила его в раковину. Черная густая жижа утекла в слив с тихим, издевательским бульканьем. Никакая учеба сегодня не шла впрок. На экране ноутбука так и микал открытый файл с судебными прецедентами и комментариями к гражданскому кодексу, но буквы сливались в серую кашу. Внутри меня все звенело от натянутой до предела струны.

Он думал, что держит меня на привязи в этой бетонной коробке. Думал, что его угрозы, авторитет в лиге и эта давящая мужская аура способны загнать меня в угол, заставив дрожать по углам. Но Макс Светов глубоко заблуждался насчет того, с кем связался. Я была сестрой Итана, и упрямство в нашей семье передавалось вместе с генетикой. Только в отличие от них, я не махала клюшкой на льду и не выбивала зубы соперникам в силовой борьбе — я умела ждать, анализировать и смотреть прямо в глаза тому, кто пытался меня сломать, пока противник сам не совершит фатальную ошибку.