Каждый новый толчок отзывался звенящей вспышкой внизу живота, заставляя меня царапать его спину и задыхаться от удовольствия. Я кричала, теряя контроль над голосом, когда оргазм накрыл меня лавиной, ослепляя и вытягивая из тела последние силы. Макс накрыл меня с головой этой мощной, неконтролируемой волной, врываясь в пик вместе со мной с глухим, изнуряющим стоном, вжимая меня в диван так сильно, будто хотел раствориться во мне навсегда.

Мы лежали переплетенные, мокрые от пота, тяжело и часто дыша в полумраке пустой квартиры, пока за панорамными окнами медленно брезжил холодный октябрьский рассвет. Воздух в комнате всё еще пах близостью, кожей и тем острым электричеством, которое оставило после себя наше ночное исступление. Макс прижимал меня к себе так крепко, будто пытался защитить от всего мира, застывшего по ту сторону бронированной двери.

Но реальность не собиралась давать нам отсрочку.

Тишину утра разорвал резкий, требовательный стук в дверь. Он прозвучал сухо, официально и безжалостно, мгновенно стирая всю хрупкую иллюзию безопасности.

Макс замер, на секунду прислушиваясь, а затем медленно поднялся с дивана, на ходу натягивая джинсы. В его расширенных темных зрачках еще плескались остатки нашей бури, но лицо уже застыло маской ледяной, хищной собранности. Он бросил на меня предостерегающий взгляд, жестом попросив остаться в комнате, и направился в прихожую.

Я накинула на плечи плед и бесшумно последовала за ним, останавливаясь в полумраке коридора.

Макс резко распахнул тяжелую створку. На пороге стоял не мистер Эллис с бумагами об увольнении, а штатный администратор команды — бледный, дерганый парень по имени Сэм, который явно чувствовал себя не в своей тарелке ранним воскресным утром. В руках он держал официальный конверт с печатью клуба.

— Светов... — Сэм сглотнул, избегая смотреть Максу в глаза. — Извини, что так рано. Меня обязали передать лично в руки.

Макс перехватил конверт длинными пальцами, не сводя с администратора тяжелого, рассчитывающего взгляда.

— Что это? — голос Макса звучал ровно, но в нем звенела скрытая угроза.

— Экстренный вызов в офис генерального менеджера на понедельник, девять утра, — пробормотал Сэм, переминаясь с ноги на ногу. — Официальное уведомление о внутреннем дисциплинарном слушании по поводу инцидента в раздевалке. Тренер сказал... в общем, лучше тебе быть там. Больше ничего не знаю, правда.

Макс коротко кивнул, не говоря ни слова, и захлопнул дверь перед носом администратора, повернув тяжелый замок.

Он вернулся в гостиную, швырнув запечатанный конверт на журнальный столик прямо поверх догоревших свечей. Напряжение в комнате стало осязаемым. Это был не мгновенный смертный приговор, а вызов на допрос — первый шаг системы, решившей переломить его через колено под видом корпоративной этики.

Макс подошел ко мне, обхватил ладонями мое лицо, заглядывая прямо в глаза, и тихо, но твердо произнес:

— Пусть вызывают. Мы пойдем туда вместе.

Утро воскресенья принесло с собой тяжелый, отрезвляющий контраст, безжалостно обрушивая нас из вчерашней раскаленной атмосферы в ледяную реальность. Еще каких-то несколько часов назад в нашей просторной гостиной горели свечи, воздух был наэлектризован до предела нашим дыханием, а суровая реальность внешнего мира казалась чем-то далеким, размытым и несущественным. Мы сжигали все мосты в этом тусклом свете, пытаясь вылечить друг друга от накопившейся боли, страха и изоляции. Но стоило первым холодным лучам октябрьского солнца пробиться сквозь заиндевевшие панорамные окна лофта, как хрупкая иллюзия нашей абсолютной безопасности рухнула окончательно и бесповоротно, оставив нас лицом к лицу с неизбежными последствиями.

Тишину раннего утра разорвал резкий, требовательный стук в металлическую дверь.

Этот звук прозвучал сухо, официально и безжалостно. Он заставил нас мгновенно вернуться из лихорадочного угара ночи в жесткую действительность. Макс замер на секунду, бросил на меня быстрый, но оценивающий взгляд, молча поднялся с дивана и на ходу натянул темные джинсы. В его расширенных темных зрачках все еще плескались остатки нашей бури, но лицо уже застыло привычной, высеченной из камня маской ледяной, хищной собранности. Он знаком попросил меня оставаться на месте, не делая лишних движений, и широким шагом направился в прихожую.

Я плотнее запахнула на плечах мягкий плед, затаив дыхание в полумраке коридора и прислушиваясь к каждому шороху, доносящемуся из прихожей.

Макс резко распахнул тяжелую створку, не тратя времени на вежливые паузы. На пороге стоял вовсе не разъяренный Эллис и не клубные юристы с угрозами о немедленном расторжении контракта позорной статьей. Там переминался с ноги на ногу штатный администратор команды — молодой парень по имени Сэм, который выглядел так, будто его вытащили из теплой постели под дулом пистолета. Его бледное лицо покрывала испарина, а пальцы заметно подрагивали. В дрожащих руках он сжимал плотный официальный конверт из матовой бумаги с рельефной тисненой печатью хоккейного клуба.

— Светов... — Сэм сглотнул вязкую слюну, стараясь не смотреть Максу прямо в глаза, словно боялся сгореть под его тяжелым взглядом. — Слушай, прости ради бога за воскресное утро. Я сам не в восторге от этой роли. Меня просто обязали передать это лично в руки под роспись, иначе с меня самого шкуру сдерут еще до начала утренней раскатки.

Макс перехватил конверт длинными, сильными пальцами, не сводя с администратора прожигающего насквозь взгляда.

— Выкладывай давай, — голос Макса прозвучал низко и ровно, но в нем отчетливо звенела скрытая металлическая сталь, способная разрезать воздух.

— Официальный вызов в офис генерального менеджера на завтра, понедельник, ровно к девяти утра, — торопливо затараторил Сэм, нервно переминаясь с пятки на носок на придверном коврике. — Уведомление о начале официального внутреннего дисциплинарного слушания по поводу того инцидента с Итаном в подсобке и твоего поведения на льду во время матча. Тренер велел передать персонально, чтобы ты явился без опозданий, как бы тебе ни хотелось обратного, и... в общем, адвокатов своих прихвати, если они у тебя есть под рукой. Всё, клянусь, меня здесь не было, я ничего не видел и ничего не знаю.

Администратор поспешно попятился назад, едва не споткнувшись о собственный порог, и скрылся в нише лифтовой шахты, оставив после себя едкий запах дешевого одеколона и паники.

Макс захлопнул тяжелую дверь, повернув массивный засов с глухим, раскатистым металлическим щелчком. Он медленно вернулся в гостиную и небрежно швырнул запечатанный конверт на полированную поверхность журнального столика, прямо рядом с огарками вчерашних восковых свечей, которые напоминали ожоговые следы на нашей свободе.

Я бесшумно подошла к нему, ступая босыми ногами по прохладному паркету, и осторожно коснулась его напряженного, покрытого буграми мышц плеча.

— Это не увольнение и не приговор на вылет, — тихо произнесла я, заглядывая ему прямо в глаза, пытаясь найти там отражение собственных мыслей. — Это вызов на ковер. Они хотят устроить показательный публичный процесс, заставить тебя ломаться и каяться перед всей корпоративной структурой, чтобы преподать урок остальным игрокам.

— Пусть только попробуют, — уголки губ Макса едва заметно дрогнули в жесткой, совершенно невеселой усмешке, в которой читалось чистое презрение к системе.

Он резко притянул меня к себе, обнимая за талию сильными руками и утыкаясь горячим лбом в мое плечо. Мы оба прекрасно понимали: этот конверт — лишь прелюдия к настоящей войне. Понедельник изменит абсолютно всё. Клубная машина попытается переехать нас катком лицемерной этики и контрактов, но в звенящей тишине нашего сорокового этажа мы оба четко осознавали: отступать нам больше некуда, и сдаваться этой системе мы не намерены.

То, что должно было произойти на следующий день, не просто определяло нашу дальнейшую судьбу в лиге — это был принципиальный спор о том, кому принадлежат наши жизни, наши тела и наши поступки. Игр больше не оставалось. Мы перешли черту, за которой профессиональный спорт превращался в гладиаторский бой без правил, где за каждое проявление гордости приходилось платить по самому высокому счету.