Мари: смотри, как он на тебя смотрит, Блейк. у тебя на лбу не написано, что ты сестра Итана, у тебя на лбу написано «периметр нарушен».

Я напечатала вслепую: «Мари, заглохни. Смотри на хоккей».

В третьем периоде начался настоящий ад. Соперник полетел отыгрываться, игра перешла в контактную мясорубку. Стычка у борта: чужой тафгай въехал локтем в челюсть нашему нападающему. Итан сорвался первым, влетая в кучу-малу с кулаками наготове. Судьи свистнули малый штраф за грубость, трибуны взвыли от ярости.

Макс оказался на пятачке в эпицентре жесткого размена. Когда защитник соперника попытался задеть Итана у скамейки штрафников через перегородку, Макс перелетел через бортик не раздумывая — один резкий толчок в грудь перчаткой, впечатавший чужого игрока в оргстекло с глухим треском. Судьи свистнули дисциплинарный десяток, арена взревела удвоенным басом. Макс ехал к штрафному боксу медленно, тяжело дыша, сбросив крагу с левой руки и вытирая тыльной стороной ладони пот со лба.

Пройти мимо выхода к служебной зоне после матча было невозможно. Седой стоял у служебного лифта с планшетом в руке, высматривая мою фигуру в толпе фанатов.

— Младшая Блейк, — пробасил он без улыбки. — Малый велел проводить в ложу. Пресс-зона забита.

— Я поеду наверх сама, Седой. Передай Итану, что воздух на верхних этажах свежее.

Я обошла охранника, свернув в технический коридор второго уровня, ведущий к служебным боксам тренерского штаба и раздевалкам. Там пахло иначе — отбеливателем, озоном, мокрым пластиком хоккейной экипировки и сухим запахом адреналина, который не выветривается часами.

Дверь сушилки за углом была приоткрыта.

Макс стоял у раковины в одних черных компрессионных шортах и расстегнутой на груди тренировочной майке. На левом реберном скате горел красный след от чужой клюшки, а на скуле под глазом наливался синяк от стычки в третьем периоде. Он пил воду из горлышка пластиковой бутылки, закинув голову — кадык ходил резко, сильно.

Я остановилась в проеме. Дверная створка скрипнула под пальцем.

Он замер. Опустил бутылку. Капля блеснула на нижней губе. Взгляд упал на меня — холодный, лишенный удивления, зафиксировавший нарушителя у самой кромки льда.

— Ты не в ложе, Блейк, — голос хрипел после сирены и криков со скамейки. — Твой брат уже перевернул вверх дном трибуны второго яруса.

— Я не экспонат музея Итана, Светов.

— Ты экспонат режима, пока я отвечаю за твою безопасность перед защитником второго звена, — он шагнул из тени раковины, сокращая дистанцию. Запах пота, льда и свежей крови от разбитой губы ударил в нос острее любого парфюма. — Зачем пришла на второй уровень? Посмотреть, как я разбил лицо чужому капитану за то, что он тронул твоего братца?

— Я пришла проверить, кто из вас хуже держит удар, когда система трещит, — выдохнула я, сделав движение навстречу и чувствуя, как под кожей натягивается каждый нерв.

— Ты лезешь в зону броска, Зо, — его палец коснулся моего подбородка — сухо, жестко, без тени нежности, фиксируя голову на месте. Рука была горячей после льда. — Еще один шаг — и я перестану играть по правилам твоего брата. Тебе точно понравится этот итог?

Дыхание смешалось. В тишине коридора за нашими спинами глухо затихал гул пустующих трибун, но здесь, в полутьме сушилки, мир сжался до расстояния в полшага и тяжелой ладони на кости подбородка.

— Проверь, — шепотом бросила я, не отводя глаз от темного зрачка.

Лед под нами окончательно проломился.

Чемодан Итана — потертый дорожный баул с эмблемой лиги, исцарапанным дном и оторванным брендовым брелоком с личным логотипом — стоял посреди прихожей на сером матовом керамограните как монолитный блок чужой, навязанной обязательствами неизбежности. Сам старший брат метался по лофту с планшетом в левой руке, светящимся синим экраном аналитики, и смартфоном в правой, где дисплей пульсировал входящими уведомлениями от службы безопасности. В шесть часов утра Торонто за стеклом еще тонул в сизом, застывшем перед рассветом желе, в котором медленно гасли тусклые желтые бусины фонарей на петляющем шоссе Дон Вэлли и темные силуэты башен у побережья.

— Рейчл-терминал в Эдмонтоне подтвердил борт, — бросил Итан через плечо, даже не глядя в мою сторону. На нем была дорожная куртка с высоким штормовым воротником, плотные джинсы без лишней фурнитуры и тяжелые треккинговые ботинки с жесткой подошвой, скрип которых я уже ненавидела больше, чем профессорский сухой кашель на утренних лекциях по теории обязательств. — Западная горная петля на пять дней: Эдмонтон, Калгари, Ванкувер. Воздух там колючий, чистый, простуженный ветрами. А здесь... здесь у нас черная дыра в охране, если кто-то из анонимных медиа-скаутов решит проверить, на чье имя зарегистрирована парковка на сороковом этаже и почему студентка живет под эгидой защитника второго звена.

Он резко затормозил у вешалки с металлическими крюками и развернулся ко мне. В серо-стальных глазах — смесь хронического недосыпа после трехчасовых ночных видеоразборов чужих раскаток и тупого животного инстинкта игрока, который видит чужие клюшки у собственных пустых ворот в меньшинстве.

— Телефон на круглосуточном пинге, Зо. Если геометка застынет в кампусе дольше чем на сорок минут вне расписания семинаров или библиотеки, клубная служба безопасности включит протокол тревоги класса «Б». Никаких ночных прогулок до набережной Онтарио под предлогом подышать перед сном. Никаких случайных заходов в кофейни на углу улицы с сомнительными знакомыми.

Он протянул руку, тяжело коснувшись моего плеча через плотную ткань черного джемпера — жест механический, лишенный даже намека на тепло или родственную нежность, чистое обозначение границ собственности.

— Макс закроет главный контур. Ключи от цоколя, серверной зоны и мастер-спальни у него в дубликате. Он не лезет в твои параграфы, конспекты и личный кодекс, пока ты не пересекаешь желтую линию разметки на полу кухни. Поняла?

Я смотрела ему прямо в переносицу, не опуская подбородка и не отводя глаз. Внутри поднималась привычная, закаленная за месяцы опеки волна ледяного отторжения, но голос прозвучал ровно, как зачитанное судьей определение об отказе в иске:

— Поняла, Итан. Ты улетаешь защищать ворота в Альберте, я охраняю статутный кодекс здесь. Можем обойтись без армейского инструктажа для младшего состава.

Брат хмыкнул, коротко качнул подбородком и подхватил тяжелый баул с пола: «Умница, Младшая Блейк. Держи голову холодной, как лед после третьего периода».

Тяжелая входная дверь гулко качнулась в раме из анодированного алюминия. Лязг электронных ригелей — раз, два, три. Индикатор на стене поменял цвет с синего рабочего на тревожно-красный, закрытый режим. Тишина на сороковом этаже упала свинцовым пластом, отсекая шум мегаполиса от наших звукоизолированных стен.

Я стояла в прихожей лицом к запертому выходу, чувствуя, как воздух в пространстве лофта физически меняет плотность, превращаясь из разреженного в давящий.

Из темного коридора со стороны внутренней лестницы, ведущей на цокольный уровень, донесся тихий, уверенный скрип резиновой подошвы по инженерной доске. Неторопливый шаг человека, который контролирует дом так же уверенно, как чужой пятачок перед броском.

Макс вышел из тени в свет утреннего рассеянного луча, пробивающегося сквозь остекление гостиной. На нем были черные спортивные брюки с утягивающим шнурком на поясе и темная тренировочная футболка без рукавов, открывающая сухие, покрытые сетью белесых шрамов предплечья. Никакой клубной атрибутики. Чистая, обнаженная антропометрия хищника, оставленного в изолированной клетке без расписания матчей.

Он остановился в шести футах от меня. Руки глубоко в карманах брюк. Взгляд — серый, тяжелый, без утренней разминки под софитами, как литой каток после капитальной заливки.

— Брат улетел, — констатировал он голосом, в котором не было удивления, только глухой басовый резонанс, отозвавшийся под ребрами. — Дверной замок встал в режим абсолютного контура. До четверга сюда не войдет даже курьер с доставкой из кофейни на первом этаже.