— Мне глубоко плевать на журналистов, на лигу и на твои клубные комитеты, — чеканно, каждое слово как точный бросок в девятку, произнес я, делая один широкий шаг вперед и чувствуя, как каждая мышца моего избитого тела отзывается тупой, но пьянящей болью. — Пусть пишут в своих газетках всё, что им вздумается. Но если ты еще хоть раз в жизни позволишь себе повысить голос на Зои, применить к ней хоть каплю своей деспотичной силы или попытаться диктовать ей, как дышать, я вынесу тебя с ледовой арены вперед ногами на ближайшем матче. И мне абсолютно плевать, какой у тебя статус, нашивки капитана на свитере или контракт с клубом.

Итан буквально задохнулся от возмущения, его широкая грудь судорожно вздымалась, пытаясь захватить побольше воздуха, но ответить на это прямой угрозой он уже не успел.

— Уходи, Итан, — тихий, но стальной, звенящий от внутренней силы голос Зои разорвал напряжение в комнате весомее любого крика или истерики. Она выпрямилась во весь рост, расправив плечи и глядя на родного брата абсолютно холодными, отстраненными, лишенными всяких родственных привязанностей глазами. — Ты сам разрушил всё дотла в тот самый момент, когда решил, что я твоя личная бессловесная вещь, которую можно запирать на замок. Забирай свои оставшиеся вещи и убирайся из этого лофта. Больше ты здесь не хозяин.

Капитан «Мейпл Лифс» замер на месте, полностью ошеломленный и уничтоженный ее словами. Он до последнего мгновения рассчитывал на то, что сестра по давней привычке испугается его грозного взгляда, заплачет, упадет на колени или попытается оправдаться перед ним, как послушно делала это на протяжении всех прошлых лет. Но перед ним стояла совершенно другая женщина — надломленная его же жесткими тисками, но уже возродившаяся из пепла благодаря этой дикой, разрушительной искре, которую он сам же и выпустил наружу.

— Ты жестоко пожалеешь об этом решении, Зои, — процедил Итан сквозь плотно сжатые зубы, медленно отступая к выходу из гостиной. Его тяжелый, полный темной угрозы взгляд скользнул по мне напоследок. — Вы оба еще на коленях приползете вымаливать прощение. Клянусь богом, вы вылетите из Торонто с таким треском, что ваши имена сотрет из истории первый же спортивный комитет.

Тяжелая входная дверь захлопнулась с оглушительным, финальным, зловещим грохотом, окончательно отрезая этот этап нашей жизни. Мы остались вдвоем среди разгромленной гостиной, посреди обломков старого мира, который больше никогда, ни при каких обстоятельствах не смог бы собраться по прежним чертежам.

Я медленно повернулся к Зои. Ее тонкие плечи мелко дрожали от пережитого нервного шока, а на длинных ресницах застыли прозрачные капли слез, которые она отчаянно пыталась сдержать, не позволяя себе показать слабость перед лицом этой новой свободы. В два быстрых шага я преодолел разделяющее нас расстояние, бережно, но с непреклонной властностью притянул ее хрупкое, податливое тело к своей широкой груди, зарываясь лицом в ее густые каштановые волосы. Она шумно втянула воздух, уткнувшись носом в мое испачканное кровью плечо, судорожно вдыхая запах пота, ледовой свежести и чистого адреналина, и наконец позволила себе выдохнуть весь этот накопившийся за долгие недели невыносимый страх.

— Всё закончилось, моя маленькая, — хрипло, практически беззвучно шепнул я ей прямо в губы, целуя в холодный висок и отчетливо чувствуя, как под нашими ногами догорают последние мосты. — Теперь мы идем до самого конца. Только вместе.

После того как тяжелая входная дверь за Итаном захлопнулась с финальным, зловещим грохотом, оставив нас наедине с разгромленной гостиной, выбитыми из пазов привычными устоями и гудящей, осязаемой тишиной, воздух в лофте стал настолько плотным, вязким и тяжелым, что его буквально можно было резать хоккейным ножом. Зои все еще прижималась к моему напряженному, покрытому испариной плечу, ее хрупкое тело мелко и судорожно дрожало от пережитого нервного шока, а тонкие пальцы вцепились в ткань моей испачканной кровью футболки с такой мертвой, отчаянной хваткой, будто я был единственным устойчивым островком стабильности посреди рухнувшего до основания мира.

Я чувствовал, как под кожей наотмашь пульсирует адреналин после жестокой, животной драки, а разбитые костяшки пальцев саднит от каждого вдоха и каждого движения. Но сейчас меня волновал не Итан, не его бессильные угрозы генеральному менеджеру, не командные сплетни и не то, как клубное руководство будет разгребать этот ночной кошмар, когда узнает о нашей бойне в жилой зоне. Наш хрупкий изолятор перестал существовать в прежнем виде. Периметр был стерт с лица земли окончательно и бесповоротно, и возврата к нашему прошлому молчанию больше не существовало физически. Мы вышли за все мыслимые рамки, сорвав последние стоп-краны на полной скорости, и теперь нас несло вперед неуправляемым, разрушительным потоком, сметающим любые преграды на своем пути.

Эта ночь должна была стать точкой невозврата еще по нашим собственным негласным правилам, но Итан ускорил этот процесс, сам того не ведая, выбив почву из-под ног. Капитан «Мейпл Лифс» думал, что его уход испугает нас, заставит нас сжаться от страха перед лицом неминуемого наказания от лиги и клубного начальства. Но он совершил фатальную ошибку, освободив пространство от своего удушающего контроля.

Я чувствовал, как внутри меня закипает та самая темная, животная собственническая волна, которую я сдерживал месяцами, наблюдая за ней со стороны на командных ужинах и тренировках. Теперь между нами не было стен. Не было чужих глаз, упреков и запретов.

— Посмотри на меня, Зо, — выдохнул я низким, хриплым, пропитанным сигаретным дымом и запекшейся кровью голосом, мягко обхватив ладонями ее лицо и приподнимая подбородок.

Ее серо-голубые глаза, обычно холодные, колючие и защищенные непробиваемой броней недоверия, сейчас были широко распахнуты до предела. Темные пряди влажных каштановых волос растрепались по плечам, а на нижней губе запеклась крошечная капля крови от нашего общего напряжения. В этом взгляде больше не было ни страха перед гневом брата, ни напускных сомнений — только чистая, обнаженная искра, готовая спалить дотла всё вокруг.

— Он вернется, Макс... — ее голос едва слышно сорвался с пересохших, приоткрытых губ, дрожа от переизбытка эмоций. — Итан просто так этого не оставит. Лига, контракты, этот проклятый клуб... Ты же знаешь, как устроена эта система. Если он поднимет шум, тебя сожрут еще до конца регулярного чемпионата.

— Мне глубоко плевать на лигу, Блейк, — жестко перебил я ее наотмашь, впиваясь хищным взглядом в ее дрожащие губы и чувствуя, как внутри меня снова поднимается волна дикого, неконтролируемого, собственнического желания. — Пусть они все катятся к черту вместе со своими правилами, лицемерными комитетами и штрафами. Мы уже перешли черту, и теперь пути назад для нас нет. То, что началось между нами в этом проклятом лофте, не имеет никакого отношения к хоккею, контрактам или его капитанским амбициям. Это принадлежит только нам.

Я не стал давать ей времени на раздумья, уговоры или новые юридические аргументы. Моя широкая ладонь резким движением скользнула по ее спине, прижимая ее гибкое, податливое тело вплотную к моему горячему, напряженному торсу, а губы накрыли ее рот в глубоком, властном и жадном поцелуе. Это уже не было осторожным барахтаньем на самой грани дозволенного. Это был полномасштабный штурм без оглядки на судей, правила и турнирную таблицу.

Зои судорожно выдохнула мне прямо в рот, ее пальцы мгновенно взметнулись вверх, намертво зарываясь в мои волосы на затылке, а податливое тело изогнулось навстречу с той же отчаянной, голодной жаждой. Мы оба прекрасно знали, что до назначенного экватора нашего плана еще есть время, но каждый миллиметр наших соприкасающихся тел кричал о том, что ждать больше никто не станет. Я прижал ее к стене прохладного коридора, зарываясь пальцами в ее волосы и впиваясь в ее губы с такой ненасытной жадностью, что у нас обоих закружилась голова.