Я сидела на своем привычном месте под самой крышей ледовой арены, кутаясь в объемный кашемировый шарф и напряженно наблюдая за тем, как Макс нарезает широкие, уверенные круги по зеркальной поверхности льда. Его движения были безупречно точными, холодными, отточенными и смертельно опасными, как только что заточенное лезвие хоккейного конька. Он словно возвел вокруг себя невидимую, непробиваемую стену из чистого льда и стали, полностью отгородившись от всего внешнего мира — оставив за ее пределами и назойливую прессу, и косые, полные зависти и страха взгляды ветеранов, и тихую, ядовитую злобу клубного руководства, наблюдающего за ним из окон VIP-лож.

После окончания интенсивной раскатки Макс направился прямо к скамейке запасных, где его уже поджидал помощник главного тренера с неизменным кожаным блокнотом в руках.

— Светов, — бросил тот сухим, официальным, лишенным каких-либо эмоций тоном, тщательно избегая смотреть Максу прямо в глаза. — Генеральный менеджер вызывает тебя в свой кабинет сразу после завершения ледовой тренировки. Без адвокатов. Лично в руки.

Макс даже не замедлил свой привычный шаг. Он лишь коротко, по-деловому кивнул, резким движением стянул с головы защитный шлем, вытер полотенцем взмокший от пота лоб и бросил мне быстрый, но полный уверенности взгляд через все поле — взгляд, в котором не было ни грамма страха или сомнения, лишь холодный, расчетливый вызов системе.

Я поспешно спустилась к служебному скоростному лифту, чувствуя, как внутри нарастает та же тупая, липкая тревога, что и в прошлый понедельник перед судьбоносным совещанием. Мы только что отвоевали свое право на этот лед и на нашу общую жизнь, но корпоративный зверь явно не собирался сдаваться так просто и без боя.

Когда Макс вышел из кабины лифта на девятом этаже, я уже ждала его у стеклянных дверей приемной генерального менеджера. Он шел один, с расстегнутым воротом темной клубной куртки, а на его левой скуле все еще отчетливо багровел свежий след от недавней жестокой драки в Монреале.

— Что им понадобилось на этот раз? — встревоженно спросила я, едва он подошел ближе, инстинктивно хватая его за рукав.

Макс криво, но тепло улыбнулся, и в этой усмешке прорезалась та самая фирменная, отчаянная дерзость, которая всегда сводила меня с ума. Он крепко обнял меня за плечи, увлекая к выходу из этого проклятого здания, пропахшего дорогим кофе, бумагами и лицемерием.

— Ничего особенного, Зои, — тихо ответил он, прижимая меня к себе ближе в холодном полумраке коридора. — Кроуфорд просто попытался в последний раз пригрозить мне переводом в глухой запас и штрафами. Я вежливо напомнил ему про ту самую папку с компроматом, что лежит в сейфе у нашего адвоката. Он мгновенно побледнел, замолчал и попросил закрыть за собой дверь с внешней стороны.

Мы вышли на улицу, в холодный, пронизывающий до костей и мокрый октябрьский вечер Торонто. Ледяной дождь яростно барабанил по зонтам спешащих мимо прохожих, но нам было абсолютно тепло. Мы выиграли этот раунд окончательно и безоговорочно. Впереди нас ждал вечерний матч на родной домашней арене, и Макс был готов рвать этот лед за двоих, доказав всем вокруг, что сломать его никому и никогда больше не удастся.

Запах нашей домашней арены в Торонто — стадиона «Эйр Канада Центр», который болельщики по привычке продолжали называть старым именем, — всегда разительно отличался от удушливых, казенных выездных раздевалок. Здесь пахло свежевыкрашенными перед началом сезона белыми бортиками, качественным профессиональным кондиционером для спортивной формы, сухим морозным дыханием идеального льда и тем специфическим, бодрящим металлическим холодом, который заставлял кровь в жилах бежать вдвое быстрее еще задолго до того, как ты туго затянешь шнурки на своих коньках. Но сегодня этот привычный, родной до последнего винтика воздух казался мне наэлектризованным до предела, натянутым тугой струной, которая могла лопнуть от малейшего неосторожного движения.

Мы возвращались на домашнюю арену после чудовищно тяжелого, изнуряющего выезда в Монреаль, и огромные двадцати тысячные трибуны гудели с самой первой минуты раскатки, напоминая растревоженный ударом палки пчелиный улей.

Я сидел перед своим персональным шкафчиком, методично, сантиметр за сантиметром, наматывая белую хлопчатобумажную ленту на крюк своей любимой клюшки, когда тяжелая металлическая дверь раздевалки бесшумно отворилась. Без традиционного стука, без каких-либо лишних церемоний и уважения внутрь уверенным шагом вошел Итан Блейк. Его правая рука по-прежнему была глубоко затянута в жесткий черный медицинский ортез, тщательно скрытый под рукавом клубного парадного костюма, но шел он с высоко поднятой головой, всем своим видом пытаясь изображать прежнего хозяина этой раздевалки, перед которым все должны трепетать.

Остальные хоккеисты нашей команды мгновенно притихли, словно по команде затаив дыхание. Кто-то опустил глаза в пол, кто-то сделал вид, что безумно увлечен перевязкой щитков или обсуждением тактических схем с партнерами по звену. Вся команда до последнего человека прекрасно знала: между нами уже давно назревала эта финальная, неизбежная развязка, и сегодняшний вечер на родном льду мог стать той самой точкой невозврата.

Итан остановился прямо напротив моего места, вальяжно засунув здоровую руку в карман брюк и презрительно скривив губы в ядовитой, вымученной усмешке, которая выдавала его внутреннюю истерику.

— Ну что, Светов? — его голос прозвучал излишне громко, неприятно резонируя от массивных бетонных стен раздевалки. — Бегаешь тут с высоко поднятой головой после того, как твой дорогой адвокат пригрозил клубу судебными исками? Думаешь, раз менеджмент замял дело, ты теперь стал неприкасаемым божком?

Я не спеша поднял голову, неторопливо отложил клюшку в сторону на сиденье и медленно, с пугающей плавностью поднялся со скамьи. Мой высокий рост, широкие плечи и тяжелый, прямой, лишенный всяких эмоций взгляд заставили Итана инстинктивно сделать крошечный шаг назад, хотя он тут же попытался компенсировать это фальшивой, напускной бравадой.

— Я нахожусь здесь исключительно для того, чтобы играть в хоккей и побеждать, Блейк, — произнес я предельно тихо, чеканя каждое слово так отчетливо, что в помещении стало физически душно от напряжения. — В отличие от тебя, застрявшего в клубном лазарете с поломанной рукой и неизлечимо больным самолюбием. Если ты пришел сюда за новой порцией проблем или унижения, то выбирай для этого время и место за пределами этой раздевалки. Здесь за меня стоит команда, а не твой папочка из совета директоров, который прикрывает твои косяки.

Итан буквально задохнулся от подступающей к горлу ярости, его бледное лицо мгновенно пошло безобразными красными пятнами, а здоровая рука сжалась в кулак с такой дикой силой, что костяшки пальцев побелели до прозрачности. Но ответить мне он уже не успел — тяжелая дверь тренерской комнаты распахнулась, и на пороге появился главный тренер, окинув обоих тяжёлым, убийственным взглядом, от которого даже стены задрожали.

— Отставить этот дешевый цирк! — рявкнул старый финн так громко, что в шкафчиках зазвенели металлические крючки. — Блейк, чтобы через секунду твоего духа здесь не было! Светов, на лед, марш! Через десять минут начинается игра, и если кто-то из вас опоздает на раскатку, я лично усажу его на глухую лавку до конца регулярного сезона!

Итан бросил на меня последний, исполненный такой лютой и животной ненависти взгляд, что впору было ждать удара ножом в спину, резко развернулся на каблуках и вылетел из раздевалки, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка посыпалась мелкая строительная штукатурка.

Я глубоко выдохнул, застегнул подбородочный ремешок своего защитного шлема и подхватил клюшку.

Когда наша стартовая пятерка выкатилась из темного туннеля на лед под оглушающий, несмолкающий рев двадцати тысяч домашних трибун, я сразу же нашел глазами Зои на ее привычном месте под самой крышей арены. Она сидела, кутаясь в теплый шарф, и когда наши взгляды встретились сквозь все это огромное ледовое пространство, я почувствовал, как тяжелый груз последних дней окончательно отступает, уступая место чистой, звенящей, кристальной концентрации.