— Ты серьезно думаешь, что можешь просто щелкнуть тумблером и сделать вид, будто ничего не было, Светов? — мой голос слегка дрожал от скрытой внутри ярости, но я заставила его звучать жестко и чеканно. — Прошлой ночью ты выломал к чертям дверь в этот долбаный «периметр», а теперь стоишь тут и строишь из себя безупречного ледяного капитана?

Макс замер на самом полупути к выходу из спальни. Его широкие атлетические плечи мгновенно напряглись, а тяжелые пальцы сжались в такие крепкие кулаки, что костяшки побелели до прозрачности. Он медленно развернулся ко мне, и в его темных, почти черных глазах на миг снова промелькнула та самая опасная, сжигающая искра, которую он так старательно пытался залить литрами ледяной воды.

— Прошлой ночью мы оба сорвали все стоп-краны, Зо, — он сделал два медленных шага обратно к кровати, нависая надо мной всей своей подавляющей массивной фигурой, заставляя воздух в комнате раскалиться до предела. — И если ты всерьез думаешь, что это что-то изменило в суровых планах твоего брата или в моем многомиллионном контракте с лигой, то ты намного глупее, чем я о тебе думал. Мы по-прежнему заперты в этой гребаной ловушке. Но больше мы не будем играть в детские игры. Правила изменились окончательно.

— Пошел к черту, Макс, — с ненавистью выплюнула я, резко отворачиваясь к стене и натягивая одеяло до самого подбородка.

Он не произнес в ответ ни единого слова. Тяжелые, размеренные шаги стихли в коридоре, а затем входная дверь внизу глухо хлопнула, наглухо отрезая его физическое присутствие. Я осталась совершенно одна в пустой, звенящей тишине, отчетливо и жутко понимая: тонкий лед под нашими ногами треснул не просто в нескольких местах, он разлетелся вдребезги, и спасти нас от этого падения уже не смог бы ни один самый лучший адвокат в мире.

Я откинула одеяло и поднялась с постели, чувствуя, как каждая клеточка тела отзывается глухой, но сладостной болью от вчерашних прикосновений. Подойдя к панорамному окну спальни, я прижалась лбом к прохладному стеклу, за которым серый Торонто жил своей обычной, суетливой жизнью. Внизу, на мокром от утреннего дождя асфальте, крошечные машины казались игрушечными, а прохожие — совершенно чужими. Там, за бронированным стеклом, люди следовали законам, правилам дорожного движения, контрактам и расписаниям. Здесь же все законы рухнули в одночасье.

Я вспомнила его руки на своем теле, его хриплый шепот у самого уха и то, как он остановился, услышав мое признание, проявив уважение, которого я совсем не ожидала от такого жесткого хищника. Это было безумие. Опасное, разрушительное, способное уничтожить карьеру Итана, репутацию Макса и мою собственную стабильность в один момент. Но внутри, под слоями привычного упрямства, росло странное, жгучее осознание того, что пути назад больше нет. Мы перешли черту, и даже если бы брат вернулся прямо сейчас, прежними мы уже не стали бы.

От размышлений меня отвлек резкий электронный зуммер у входной двери. Доставка. Я накинула на плечи мягкий халат, чувствуя, как темные пряди волос падают на спину, и направилась к прихожей, готовая встретить этот день на осколках нашего общего разрушенного мира.

Дни, последовавшие за той безумной ночью на самой грани фола, когда воздух в комнате буквально плавился от нашего взаимного притяжения, превратились для меня в ежедневное, изнурительное и бесконечное хождение по тончайшему, раскаленному добела лезвию ножа. Воздух в нашем общем пространстве стал настолько густым, тяжелым, вязким и до предела наэлектризованным, что казалось, будто от любого самого неосторожного вдоха, случайного пересечения взглядов или резкого движения все вокруг немедленно вспыхнет синим, абсолютно неуправляемым пламенем. Мы продолжали существовать бок о бок в одном замкнутом периметре лофта, но между нами выросла новая, еще более жесткая, неприступная и звенящая стена — стена тяжелого, давящего молчания, сдавленного в груди дыхания и того исступленного, сжигающего изнутри желания, которое мы оба теперь отчаянно пытались загнать обратно под замок, намертво перекрывая все кислородные вентили и закручивая все гайки до упора.

Я стал проводить на тренировочной ледовой арене катастрофически, неприлично много времени, полностью уходя в работу, забивая голову тактическими схемами и выплескивая всю скопившуюся ярость, злость, раздражение и нерастраченную мужскую энергию исключительно на льду. Я вколачивал тяжелые черные шайбы в сетку ворот с такой дикой, нечеловеческой силой, будто каждый мощный бросок приближал меня к какому-то спасительному ответу, способному распутать этот тугой узел. Партнеры по команде быстро заметили мое состояние и старались лишний раз не попадаться мне под горячую руку во время жестких двусторонних матчей, интуитивно чувствуя исходящую от меня угрозу и темную энергетику. Но стоило мне завершить тренировку, забросить тяжелый баул в багажник машины и подняться по лестнице в лофт, как этот спасительный ледяной автопилот мгновенно давал сокрушительный, окончательный сбой.

Я видел ее — бледную, собранную, с теми самыми темными упрямыми прядями каштановых волос, падающими на плечи, с неизменным холодом в упрямых серо-голубых глазах, — и внутри меня снова срывало все мыслимые и немыслимые тормоза, обнажая оголенные нервы. Мы больше не переступали ту последнюю физическую черту, четко помня наш негласный договор, ее испуганное признание и мою данную ей тогда тихую клятву, но каждое наше случайное прикосновение плечом в узких коридорах, каждый брошенный украдкой тяжелый взгляд и каждая жесткая, хриплая перепалка выжигали нас изнутри эффективнее любого открытого огня. Это была изощренная пытка в чистом виде, растянутая во времени. Мы оба прекрасно знали, к чему неумолимо все идет, но сознательно оттягивали этот неизбежный момент, прекрасно понимая, какой разрушительной силы взрыв нас ожидает, когда плотина окончательно рухнет.

Итан всё ещё находился на выездном турне в Альберте, календарь регулярного чемпионата НХЛ любезно давал нам несколько дней относительной передышки, но это затишье с каждым часом ощущалось всё острее и фатальнее — как зловещий штиль перед девяти балльным штормом, способным снести с лица земли любые наши хрупкие попытки сохранить видимость контроля и приличий. Мы оба отчетливо понимали: капитан вернется гораздо раньше, чем закончится этот временный кошмар, и тогда спрятать концы в воду уже не удастся никому.

Каждый вечер в лофте превращался в молчаливую, изнурительную борьбу нервов. Зои неизменно сидела за массивным кухонным островом с раскрытым ноутбуком, делая вид, что полностью погружена в свои университетские дела, научные статьи или юридические сводки, но я спинным мозгом, каждой клеткой кожи чувствовал, как все ее внимание намертво приковано ко мне. Я стоял у панорамного окна, глядя на бесконечные, холодные огни ночного Торонто, и кожей ощущал тепло ее тела на расстоянии нескольких шагов. Между нами висело столько невысказанных слов, столько подавленной дикой страсти и столько накопившейся агрессии, что сама атмосфера в квартире казалась осязаемой, почти твердой. Мы балансировали над пропастью, отчетливо зная, что один неверный шаг, одно лишнее слово — и мы полетим вниз вместе, не оставляя друг другу ни единого шанса на спасение или отступление. Но, черт возьми, с каждым новым прожитым днем мне всё меньше и меньше хотелось удерживаться на этом краю.

Метель над ночным Торонто бушевала с невиданной, яростной силой, завывая за панорамными стеклами так, будто ледяной ветер пытался выбить бронированные рамы и ворваться внутрь нашего хрупкого укрытия, стирая все границы между внешним миром и нашей изоляцией. Прошло всего несколько дней с того момента, как мы сорвали последние стоп-краны на уровне жестких ласк, обжигающих поцелуев и тяжелого, прерывистого дыхания, удерживая друг друга на самой грани срыва, но хрупкий баланс нашего импровизированного изолятора уже трещал по швам. Воздух в лофте был наэлектризован до такой степени, что казалось, будто от любого случайного статического разряда всё вокруг вспыхнет синим пламенем. Каждый шаг Зои по паркету, каждый звук льющейся воды в ванной комнате или глухое звяканье керамической чашки кофе отдавались в моих висках резким, звенящим пульсом. Мы оба прекрасно знали, что эта вынужденная передышка носит временный характер, и что расплата за наше упрямство неизбежна. Итан должен был вернуться из своего выездного турне по Альберте только через три полных дня.