Запах аудитории юридического факультета в центре Торонто въелся в штукатурку стен, пористый пластик кресел и деревянные панели: сухой перегретый воздух кондиционеров, кислый шлейф остывшего кофе из картонных стаканов, гул десятков ноутбуков с открытыми вкладками прецедентного права и тяжелый, удушливый пресс чужих амбиций. Здесь каждый доказывал себе, деканату и канадскому рынку труда, что достоин места в иерархии корпоративного или уголовного права. А за окнами ноябрь выплескивал на асфальт серую, ледяную кашу, превращая финансовый квартал в размытый акварельный эскиз.

Я сидела на последнем ряду, вдавив затылок в холодную бетонную стену под панорамным окном. Стекло запотело изнутри от дыхания сотен человек, а снаружи по нему хлестали мутные полосы дождя с пронизывающим ветром с озера Онтарио, стирая контуры небоскребов и шпиль Си-Эн Тауэр. На коленях лежал массивный, пахнущий типографской краской том по договорному праву, исписанный по полям бисерным, безумным почерком. Буквы плыли. Внутри фоном гудела глухая, назойливая тревога, которую не получалось заглушить ни параграфами статутного права, ни холодным рассудком первокурсницы, привыкшей раскладывать хаос по папкам.

Итан. Мой старший брат, жесткий, пашущий на износ защитник второго звена столичного клуба НХЛ, за последние три недели превратился в параноика с корпоративным трекером на моем телефоне. После того как анонимные инсайдерские сводки на форумах и в закрытых тредах лиги слили конфиденциальные медицинские карты и контракты его агента, у Итана сорвало резьбу. Уравнение, которое он вывел в своей забитой сотрясениями и схемами голове, было простым до тупости: до раздевалки и забронированных агентами барьеров враги не дотянутся — полезут через младшую сестру. Через меня.

Итог этого уравнения выражался жестко: персональный цифровой лог безопасности, обязательный пинг каждые три часа с геометкой, зачистка круга общения до стерильного состояния и нервный тик при виде незнакомых номеров в мессенджере.

— Блейк.

Резкий, сухой голос профессора Миллера ударил по перепонкам, заставляя аудиторию вздрогнуть и оторваться от экранов. Никаких «мисс». На втором семестре первого курса выживали те, кто умел держать удар.

— Если вы уже закрыли курс по возмещению убытков, поделитесь инсайдом с залом. Или ваш брат-хоккеист пообещал деканату спонсорский взнос в библиотечный фонд за ваше присутствие исключительно в тени?

По рядам прошел неровный сухой смешок. Кровь прилила к лицу, обжигая скулы, но пальцы судорожно вцепились в переплет учебника. Я не опустила глаз.

— Параграф семьдесят пять, профессор, — голос прозвучал ровно, без единой зазубрины. — Убытки ограничиваются тем пределом, который стороны могли разумно предвидеть при заключении. А бюджет Итана уходит в физиотерапию правого колена, а не в благотворительность кафедре гражданского процесса.

Миллер едва заметно качнул подбородком, переводя взгляд на экран планшета:

— Мысль верная, Блейк. Но периметр держите открытым. В этом контракте строки переписывают быстрее, чем тает лед на пятачке.

Подруга справа, Мари — ярко-рыжая канадка из Квебека с дерзкой татуировкой змеи, обвивающей запястье до костяшек, — толкнула меня локтем в ребра под прикрытием спинки стула и ткнула в экран телефона. Лента анонимного инсайдерского паблика арены.

— Смотри. Твой на разборе видео с тренером в тренировочном центре, а в випке... оу.

Я скосила глаза. Зернистый видеокадр из тренировочного комплекса: занесенный мокрым снегом парапет, стекло, за которым мелькает высокая фигура Итана у монитора с разбором зон, и на переднем плане — силуэт в черном клубном худи. Макс Светов. Темная комета с прошитым на ткани клубным знаком, со шрамом-дугой над левой бровью, рассекающим кожу белой нитью, и абсолютной, вбитой в подкорку манерой держать пространство так, будто весь этот гребаный комплекс принадлежит ему по праву сильного. Улыбается в кадре с ленивым, хищным оскалом, пока рядом какая-то затянутая в брендовый тренч пиар-модель из клубного пула что-то смешливо шепчет ему в плечо.

Внутри неприятно кольнуло. Не ревность — боже упаси, какая ревность к этому цирку со спонсорскими контрактами, — а чистая, колючая брезгливость. И тут же — подлое, тупое физическое эхо внизу живота и меж лопаток: резкий отклик мышц на знакомый разворот широких плеч, тяжелую поступь и ощущение чужого присутствия, от которого в замкнутом пространстве всегда становилось тесно.

Я заблокировала экран сильным движением большого пальца. Мари хмыкнула, пряча гаджет:

— Огонь парень, Блейк. Жаль, что твой брат порвет любого, кто посмотрит на него не под тем углом. А Макс этот... у него на лице высечено, что пленных он оставляет только в качестве сувениров.

— Он никого не оставляет, Мари, — тихо процедила я, собирая тетради в стопку. — Он просто считает чужие ошибки.

Вечерний ветер с озера Онтарио пронизывал до костей, вгоняя влагу прямо под воротник зимнего пальто. На улице моросил ледяной дождь пополам со снежной крупой, заставляя прохожих вжимать головы в плечи и спешить к подземным переходам метрополитена и парковкам. Мой телефон в кармане завибрировал коротким, отрывистым импульсом. Экран высветил сообщение от Итана, набранное без знаков препинания:

Итан: буду у бокового технологического через 10. седой на минус втором. иди туда.

Я остановилась у стеклянных дверей главного атриума юридического корпуса, разглядывая через пелену дождя залитый желтым светом фонарей асфальт. Идти на минус два к Седому — клубному водителю с вечно молчаливым лицом бывшего силовика — означало подчиниться еще одному звену цепи. Вместо этого я толкнула дверь, решив срезать путь через открытый внутренний дворик кампуса к угловому выходу на Блур-стрит. Пять кварталов под дождем — дешевая плата за иллюзию, что я еще способна решать, куда мне идти.

Шагнула в сырую темноту под аркой. Капли дождя моментально намочили пряди у лица, приклеив их ко лбу. Воздух пах мокрым бетоном, выхлопами и озерной сыростью. Прямо у узкого служебного бордюра, зажатого между мусорными контейнерами из нержавеющей стали и кирпичной стеной корпуса, с мягким, едва слышным гулом мощного двенадцатицилиндрового двигателя затормозил черный массивный внедорожник с канадскими провинциальными номерами. Фары погасли, оставив лишь тусклый желтый свет габаритов, отражающийся в мокром асфальте.

Задняя и передняя тонированные двери казались глухой монолитной стеной. Но водительская щелкнула. Вышел не Седой.

Капли дождя моментально блеснули бисером на коротком ежике темных, чуть растрепанных волос. Тяжелые широкие плечи зимнего пуховика с еле заметной клубной эмблемой на рукаве, руки глубоко в карманах черных плотных джинсов. Макс Светов захлопнул тяжелую дверь внедорожника бедром с глухим, уверенным звуком, заставляющим вздрогнуть мокрый воздух. Он стоял в полушаге от меня, не делая ни малейшей попытки улыбнуться или обозначить вежливую дистанцию. Серые глаза — холодный, непроницаемый лед над глубокой, замерзшей рекой, где не отражался свет фонарей.

— Блейк, — голос раздался ровно, без угрозы, с сухим выдохом белого пара в сырую темноту. — Твоего брата зажали на разборе с видеоаналитиком еще на сорок минут. Ключи от лофта у меня. Садись.

— Я не поеду с тобой, Светов, — голос не дрогнул, чеканя слог точно под параграф. — Седой ждет на минус втором. Я напишу Итану актуальный статус геопозиции.

Макс не отступил ни на дюйм. Вместо этого он сделал два плавных, тяжелых шага вперед, полностью перекрывая узкое пространство между мокрой кирпичной стеной и бортом автомобиля. Воздух вокруг него мгновенно изменился: к запаху дождя и асфальта примешивался резкий, терпкий аромат дорогого кедра, выделанной кожи и холодного льда раздевалки. Он наклонился сверху вниз, вторгаясь в личное пространство с такой физической неизбежностью, от которой перехватило дыхание.