За окнами канадская зимняя буря все так же бесновалась по занесенным снегом трассам ночного Торонто, завывая в узких вентиляционных шахтах и ударяя тяжелой ледяной крупой по толстым панорамным стеклам, но здесь, внутри нашего тесного, изолированного от всего остального мира бетонного кокона, весь огромный вселенский мир сузился до размеров этой одной-единственной полутемной комнаты. Напряженная выездная серия с ее адским графиком матчей осталась позади, неприятное поражение в Оттаве растворилось в прошлом, а впереди маячило неизбежное продолжение сезона, сложнейшие игры регулярки и наш главный, неотвратимый рубеж — та самая запланированная двадцатая глава, до которой неумолимо сокращалось количество оставшихся шагов, предупреждений и сожженных дотла мостов.

— Ты справилась гораздо лучше, чем я вообще мог ожидать, Блейк, — тихо шепнул я ей прямо в приоткрытые губы, медленно проводя шершавым пальцем по ее припухшей нижней губе, на которой еще блестели не высохшие следы моей спермы.

— Даже не вздумай проверять мой предел на прочность, Макс, — тихо, но с явным внутренним вызовом отозвалась она, впервые за долгие недели ледяного молчания позволяя себе легкую, хищную и совершенно завораживающую улыбку, которая лишь подливала масла в огонь нашего общего, тщательно скрываемого от посторонних глаз безумия.

Мы оба прекрасно знали, что расслабляться сейчас было нельзя ни на секунду. Итан все еще оставался капитаном команды, раздевалка продолжала трещать по швам из-за нарастающего внутреннего раскола, зависти и подозрительности, а руководство клуба и спортивная пресса продолжали пристально следить за каждым нашим шагом на льду и за его пределами. Но в эту конкретную минуту, укутанные в густой полумрак, запах сигаретного дыма и озон грозы, мы были полностью готовы принять любой удар судьбы, зная, что теперь никто из нас не сможет повернуть назад.

Семь утра по местному времени в Торонто выдались на редкость промозглыми, серыми и удушливыми. За панорамным стеклом нашего лофта висел плотный, грязно-свинцовый туман, в котором едва угадывались размытые силуэты многоэтажных паркингов и занесенные мокрым, липким снегом хайвеи. В просторной комнате до сих пор держался тяжелый, густой шлейф вчерашнего шторма — смесь едкого табачного пепла, резкого озона, который затягивало внутрь через приоткрытую форточку, и остывшего в керамической чашке горького кофе.

Зои спала на самом краю широкой кровати, глубоко и плотно завернувшись в тяжелый шерстяной плед почти с головой. На ее лице больше не лежала та ледяная, надменная маска неприступности и внутреннего холода, к которой привыкли все вокруг в университете и на трибунах арен. Сейчас ее дыхание было ровным, глубоким и спокойным — дыхание человека, который за одну ночь сбросил с плеч чужой многолетний контроль и сжег последние мосты.

Я стоял у панорамного окна, зажав в пальцах остывшую чашку черного кофе, и молча наблюдал за тем, как мегаполис медленно просыпается под ударами ледяной крупы. Мое натруженное за годы жестких тренировок тело еще ныло после изнурительной мясорубки в Монреале, ночного погрома и дикого напряжения последних суток. Но в голове стояла кристальная, звенящая пустота. Возвращаться в команду после такого перерыва было всё равно что идти по минному полю с завязанными глазами, точно зная, что в любой момент под ногами может рвануть.

Через сорок минут я уже парковал машину на служебной стоянке домашней арены клуба.

В узких бетонных коридорах под трибунами стоял привычный, въевшийся в стены запах резинового покрытия, сырости, хлорки и старой побелки. Когда я уверенным, тяжелым движением толкнул массивную дверь командной раздевалки, гул голосов, царивший за ней секунду назад, оборвался мгновенно, сменившись зловещей, звенящей тишиной.

Итан сидел на своем привилегированном месте у центрального шкафчика, яростно и методично затягивая вощеные шнурки на своих белых коньках. Широкие скулы на его лице ходили ходуном под натянутой кожей, а на левой щеке белел свежий, аккуратно наклеенный пластырь — прямое напоминание о нашей ночной драке в жилой зоне лофта. Остальные хоккеисты делали вид, что невероятно усердно заняты своими щитками, намоткой ленты на крюки клюшек или изучением расписания на стене. Но каждый косой взгляд, брошенный в мою сторону из-под опущенных козырьков бейсболок, выдавал колоссальное напряжение. Вся команда прекрасно знала о нашем затяжном, скрытом от посторонних глаз конфликте, и каждый физически чувствовал, как воздух вокруг нас искрит от высокого напряжения.

— Поздравляю с триумфальным возвращением, братец, — процедил Итан сквозь плотно сжатые зубы, резким движением поднимаясь со скамьи и демонстративно преграждая мне прямой путь к моему собственному шкафчику. Его голос звучал тихо, но в нем слышался металлический скрежет сдерживаемой ярости. — В Оттаве ты выглядел на льду так, будто напрочь забыл, с какой стороны нужно держать клюшку. Твои мысли были явно где-то далеко от командного результата и турнирной таблицы.

Я остановился всего в шаге от него, не отводя взгляд и не сбавляя шага. От капитана «Мейпл Лифс» отчетливо разило резким спортивным парфюмом, ментоловой мазью и застарелым, кипящим бешенством.

— Следи за своей собственной статистикой и заброшенными шайбами, Блейк, — ответил я ровно, холодно и чеканя каждое слово, глядя ему прямо в зрачки. — Мою полезность и игру на льду оценивает главный тренер, а вовсе не ты. И указывать мне, о чем именно я должен думать в свободное от тренировок время, я тебе никому не позволю.

Он подался вперед, нарушая все негласные границы командной субординации и личного пространства.

— Ты окончательно заигрался, Светов, — прошипел он зловещим шепотом, чтобы нас не услышал тренерский штаб у выхода. — Думаешь, я слепой и ничего не замечаю? Крутишься вокруг Зои так, будто она твоя личная вещь. Она обязана мне всем, и мое покровительство — это единственное, что защищало ее от этого мира. Еще пара таких матчей на выезде, и я устрою так, что клуб сам вышвырнет тебя из состава быстрее, чем истечет твой контракт.

Я криво, с открытым вызовом усмехнулся, чувствуя, как глубоко под ребрами закипает знакомый, сладкий и разрушительный азарт.

— Попробуй сделать это, капитан, — тихо бросил я, возвышаясь над ним. — Только помни одну простую вещь: всё, к чему ты пытаешься приставить свой удушающий контроль, в конце концов оказывается у меня. И в этот раз ты даже не пикнешь.

Я грубо оттолкнул его плечом в сторону, проходя к своему месту, и спиной почувствовал его тяжелый, прожигающий насквозь взгляд. Раздевалка за спиной замерла окончательно, боясь лишний раз вздохнуть.

Утренняя раскатка началась без раскачки и долгих вводных. Главный тренер сразу бросил команду в жесткие, изнурительные двусторонние упражнения наотмашь. Лед под острыми лезвиями коньков мгновенно превращался в белое крошево и ледяную пыль при каждом резком торможении. Итан с первых же смен начал идти в тело с маниакальным, ослепшим упорством, пытаясь впечатать меня в борт при любой удобной возможности. Я отвечал ему тем же: каждый стык сопровождался глухим ударом каркасов тяжелой экипировки, треском клюшек и скрежетом металла.

Мы пахали до седьмого пота, не обмениваясь ни единым словом, пока тренер молча гонял нас по кругу, наблюдая за этим кипящим котлом со стороны. Этот внутренний нарыв в команде должен был прорваться, и до двадцатой главы оставалось совсем немного шагов.

Когда тренировка завершилась и мы потянулись в темные подтрибунные помещения, я стягивал с себя мокрую от пота и ледяной крошки термуху уже на ходу. Иллюзия командного порядка трещала по швам, и Итан продолжал тешить себя иллюзией, будто держит ситуацию под полным контролем. Он понятия не имел, что́ на самом деле произошло в том лофте, и в этом заключалась наша главная сила, наш последний неразменный козырь в этой большой игре.

Вечер пятницы в Торонто накрыл город ледяным панцирем, но на арене воздух был раскален до предела. Трибуны ревели так, что гудели заклепки на бортах, а в воздухе висел едкий запах попкорна, пива и предвкушения крови. Игра против принципиальных соперников из дивизиона превратилась в настоящую бойню с первых же минут. Итан летал по площадке с бешеными глазами, пытаясь доказать всем — и тренеру, и трибунам, и мне, — что он здесь главный закон. Но его игра трещала по швам от злости.