Я сидел на скамейке запасных, тяжело дыша через открытое забрало шлема, когда шайба после неудачного выброса защитника отскочила прямо на синюю линию.

— Макс, пошел! — орал тренер, перекрывая гул трибун.

Я рванул со скамьи на смену, чувствуя, как лезвия коньков вгрызаются в лед. Адреналин ударил в виски с такой силой, что мир сузился до черного кругляша шайбы. Итан, игравший в том же звене по воле тренера, перехватил пас у борта, но вместо того, чтобы отдать передачу на открытого игрока, тупо поперся в центр через двух защитников. Его тут же припечатали к борту мощным силовым приемом так, что треснуло оргстекло. Шайба отлетела ко мне.

Не думая ни секунды, я подхватил ее, качнул защитника вправо, уходя на резком вираже, и с неудобной руки влепил сильнейший кистевой в девятку. Звук звонкого попадания шайбы в перекладину утонул в безумном реве пятнадцати тысячной толпы. Гол.

Я пролетел мимо скамейки, резко затормозив так, что снежная крошка полетела на бортик. Команда свалилась на меня кучей-малой, перчатки полетели в воздух, шлемы стучали друг о друга. Итан подкатился последним, его лицо исказила такая гримаса ненависти, что даже судья покосился на него с подозрением.

— Какого хрена ты не отдал пас?! — проорал он мне прямо в лицо, когда мы катились к центру площадки на вбрасывание. Его грудь тяжело вздымалась под свитером. — Ты ломаешь всю схему, ублюдок!

— Схему ломает твое эго, капитан, — бросил я через плечо, даже не глядя на него. — Научись играть на команду, а не на свою статистику.

Вбрасывание. Судья опустил шайбу. Жесткая борьба на пятачке, локти, ключицы, удары в ребра. Итан вбежал в меня плечом после свистка, намереваясь сбить с ног. Я перехватил его за свитер, дернув на себя так, что он потерял равновесие.

— Еще раз сунешься — оставлю без зубов прямо на льду, — прошипел я ему в лицо, пока нас не растащили линейные арбитри.

Тренер молчал всю дорогу в раздевалку после второго периода. Атмосфера в помещении была настолько плотной, что ее можно было резать ножом. Итан сидел на своем месте, сдирая с себя перчатки и швыряя их на пол. Вся команда притихла, понимая, что грань перейдена окончательно.

После установки тренера, когда помощники вышли, Итан резко подскочил к моему шкафчику.

— Ты думаешь, победил? — его голос срывался на визг. — Думаешь, раз забил гол, тебе все дозволено? Зои твоя — шлюха, которая прыгает к первому встречному, и завтра она будет у меня на коленях, как только...

Я не дослушал. Кулак сам сорвался с места, вкладывая в удар всю злость этих месяцев, все напряжение раздевалки и всю ярость прошлой ночи. Мой кулак врезался ему прямо в челюсть с глухим, сочным хрустом. Итан рухнул на лавку, снося клюшки и бутылки с водой.

Раздевалка взвыла. Кто-то попытался нас оттащить, но я уже навис над ним, схватив за воротник свитера, готовый добивать. Кровь тонкой струйкой текла из его рассеченной губы.

— Еще одно слово о ней, — проговорил я тихо, чеканя каждый звук так, чтобы впиталось намертво, — и я закончу твою карьеру прямо здесь, в этой раздевалке.

Итан сплюнул кровь на бетонный пол, ухмыльнувшись разбитыми губами.

— Ты опоздал, Макс. Двадцатая глава уже началась. И ты проиграл.

Я отпустил его, резко развернулся и вышел из раздевалки в ночной мороз Торонто, чувствуя, как внутри закипает финальный аккорд. На улице валил густой снег, оседая на плечах тяжелыми хлопьями. В голове стучала только одна мысль: до двадцатой главы оставались считанные часы, и отступать было уже некуда. Я достал телефон, нажал на контакт Зои и вызвал такси прямо к арене. Если Итан думал, что может контролировать эту игру до самого конца, он жестоко ошибался. Наша общая история приближалась к кульминации, и этот лед должен был запомнить наш финал навсегда.

Машина приехала через пять минут. Водитель молча вез меня сквозь заснеженные кварталы ночного города, пока за окном мелькали желтые фонари и серые фасады бетонных многоэтажек. В груди все еще горел остаточный адреналин после драки в раздевалке. Я чувствовал, как разбитые костяшки правой руки пульсируют тупой, приятной болью. Итан получил то, к чему шел все эти три года. Его авторитет капитана рассыпался прямо на глазах у всей команды, и теперь возврата назад не было ни для него, ни для меня.

Когда такси затормозило у нашего дома, я выскочил на тротуар, не дожидаясь сдачи, и взлетел по лестнице на верхний этаж. Дверь открылась тихо. В квартире горел лишь слабый свет настольной лампы в углу гостиной. Зои сидела на диване, завернувшись в плед, с чашкой чая в руках. Услышав шаги, она подняла голову, и в ее серо-голубых глазах мгновенно вспыхнул тот самый знакомый огонек.

— Ты рано, — сказала она тихо, ставя чашку на столик. — Я видела концовку матча по телику. Ты забил отличный гол.

Я подошел ближе, сбрасывая куртку на пол, и рухнул перед ней на колени прямо на ковер, утыкаясь лицом в ее колени. Руки сами собой легли ей на бедра, сжимая ткань джинсов.

— Итан больше ничего не скажет, — выдохнул я ей в живот, чувствуя, как ее пальцы мягко зарываются в мои волосы.

— Ты подрался с ним, да? — в ее голосе не было испуга, только холодное, пьянящее удовлетворение.

— В кровь, — ответил я, поднимая голову и заглядывая ей прямо в глаза. — Он перешел черту. И теперь всё закончится сегодня ночью.

Зои склонила голову набок, ее губы тронула та самая опасная улыбка, ради которой стоило сжигать этот мир дотла. Она наклонилась ко мне, обжигая дыханием губы, и прошептала так близко, что воздух между нами исчез:

— Тогда чего ты ждешь, Макс? Двадцать первая глава уже близко. Покажи мне, на что ты способен на самом деле.

Мы поднялись в спальню без единого слова, в тишине квартиры, где за окнами завывала метель. Я закрыл дверь на защелку, и этот глухой щелчок отрезал нас от всего мира — от ледовой арены, от сломанной челюсти Итана, от грядущего утреннего кошмара. Остались только мы двое.

Зои стояла посреди комнаты. Ее пальцы слегка дрожали, когда она распускала ленту на волосах, но в серо-голубых глазах не было ни страха, ни тени сомнения — лишь первобытное, жгучее доверие и жажда упасть в эту пропасть вместе со мной.

Я подошел вплотную, чувствуя, как от каждого ее вздоха по коже бегут мурашки. Опустившись перед ней на колени, я медленно, дюйм за дюймом, начал распускать пуговицы на ее блузке. Мои горячие пальцы касались прохладной, нетронутой кожи живота, заставляя ее вздрагивать. Я целовал каждый сантиметр ее тела — ключицы, ямочку на горле, вздымающуюся грудь, — пока она зарывала пальцы в мои волосы, с силой оттягивая их назад, выгибаясь навстречу.

— Макс... — ее голос сорвался на шепот, полный мольбы. — Пожалуйста... сделай это. Возьми меня.

Я подхватил ее на руки, и она обвила мою талию ногами, прижимаясь так плотно, что между нами не осталось воздуха. Я опустил ее на широкую кровать, навис сверху, опираясь на локти, и заглянул прямо в ее расширенные от предвкушения зрачки.

Когда я избавился от оставшейся одежды, мой возбужденный, налитый кровью член уперся ей в бедро, твердый и горячий до боли. Зои шумно выдохнула, бросив мимолетный взгляд вниз, и ее щеки залил густой румянец, но она тут же сама притянула меня за плечи ближе, расставляя ноги шире.

Ее киска была невероятно горячей, влажной и пульсирующей от страха и дикого возбуждения. Я провел головкой члена по ее набухшим, чувствительным бугоркам, заставляя ее вскрикнуть от резкой волны удовольствия и зажмуриться.

— Смотри на меня, маленькая, — хрипло выдохнул я, заставляя ее открыть глаза. — Только на меня.

Я прижался к ее входу и, чувствуя, как она напряглась от первого прикосновения, медленно, с невероятной осторожностью начал входить внутрь. Ее первый раз оказался тугим и преграждающим, как граница между двумя жизнями. Зои вздрогнула всем телом, из ее глаз брызнули слезы, а губы задрожали, но она вцепилась ногтями в мои плечи так сильно, что кожа заныла от боли.

— Больно? — прошептал я, замирая на самом входе, покрывая ее заплаканное лицо поцелуями, стирая соленую влагу с щек.