Макс отстранился на мгновение, его ладони легко скользнули по моим плечам, задерживаясь на локтях, словно он пытался физически заземлить меня в этот момент, уберечь от нарастающей с каждой минутой тревоги. В его глазах по-прежнему горел тот самый упрямый, несгибаемый огонь, который заставил меня поверить в него с самой первой нашей встречи в тени этой огромной, бездушной хоккейной арены.

— Послушай меня, Зои, — его голос звучал тихо, но каждое слово падало на слух тяжело и весомо, как капли свинца. — Завтра в том кабинете они будут давить на все болевые точки. Они припомнят контрактные пункты, моральный кодекс лиги, их любимые фразочки про командный дух и то, как сильно я обязан клубу за каждый доллар на своем счету. Они попытаются сделать меня изгоем, чтобы другие боялись даже думать о сопротивлении.

— Я знаю, — ответила я, чувствуя, как внутри нарастает холодная, злая волна солидарности. — Но они забывают одну простую вещь. У них есть контракты, адвокаты, медиа и миллионные бюджеты, но у них нет ни единого рычага против того, что произошло между нами. Они не смогут забрать то, что мы уже отвоевали.

— Да, — Макс криво улыбнулся, и в этой усмешке прорезалась та самая мальчишеская, безбашенная дерзость, которая всегда сводила меня с ума и одновременно пугала своей отчаянностью. — Они думают, что я держусь за эту команду зубами. Они думают, что без их свитера, их чертовых раздевалок и выездных матчей я перестану существовать. Но они глубоко заблуждаются. Я играл в этот хоккей до них, и смогу после них. А если они попытаются перешагнуть через тебя или использовать твое имя в своих грязных играх... я сожгу эту гребаную контору дотла.

Его слова не были бравадой. Я слишком хорошо знала Макса, чтобы понимать: он говорил абсолютно серьезно. За его плечами была не просто спортивная статистика или титулы — за ними стоял тяжелый, не прощающий слабости характер парня, выросшего на ледяных коробках северных пригородов, где за каждый сантиметр льда приходилось драться кулаками. Итан и его покровители из совета директоров привыкли иметь дело с послушными марионетками, которые ломались от одного угрожающего звонка из генерального офиса. Они просто просчитались, столкнувшись с тем, кто предпочел бы сгореть в огне, чем встать на колени.

Мы провели оставшуюся часть дня в странной, звенящей тишине огромного лофта. Мы почти не разговаривали, но это молчание не было тягостным. Оно было похоже на перезарядку оружия перед неизбежным штурмом. Макс занимался тем, что проверял документы, поднимал старые клубные соглашения, сверял даты, пункты о медицинских страховках и юридические лазейки, которые мог использовать наш адвокат. Я готовила легкий ужин на кухне, механически нарезая овощи и прислушиваясь к каждому звуку за окном, где Торонто продолжал жить своей привычной, равнодушной к нашим драмам жизнью.

К вечеру город за окнами снова начал менять цвета. Закатное солнце окрасило свинцовое небо в оттенки запекшейся крови и старого золота, а холодный ветер с озера начал с новой силой швырять горсти мокрого снега в панорамные стекла, создавая иллюзию того, что наш сороковой этаж парит где-то посреди бесконечного белого хаоса.

Макс подошел сзади бесшумно, обвил руками мою талию и прижался подбородком к моему макушке, зарываясь носом в волосы. Его тело было горячим, а дыхание — ровным и спокойным. Вся та ярость, что бушевала в нем утром после получения повестки, теперь трансформировалась в абсолютную, монолитную уверенность.

— Переживаешь? — тихо спросил он, целуя меня в висок.

— За тебя — да, — честно призналась я, поворачиваясь в его объятиях и обнимая за шею. — За нас — нет. Мы прошли через худшее, Макс. То, что было в больничной палате Итана, в той раздевалке и на трибунах... после этого никакой совет директоров не сможет напугать нас по-настоящему.

— Вот и отлично, — он легко коснулся губами моих губ в коротком, успокаивающем поцелуе. — Завтра мы зайдем в этот стеклянный офис на сотом этаже так, будто это мы владеем зданием, а не они нами. Пусть попробуют сказать хоть слово против.

Мы легли спать рано, но в этот раз в спальне не было лихорадочной спешки или отчаянного надрыва прошлой ночи. Мы лежали рядом, крепко сплетя пальцы рук, чувствуя тепло друг друга и зная, что за этой тонкой стеной сна нас ждет самый тяжелый понедельник в нашей жизни. Но ни один из нас не сомневался: завтра мы сделаем шаг вперед, прямо в пасть к этому корпоративному зверю, и на этот раз правила будем диктовать мы.

Понедельник встретил Торонто пронзительным, ледяным ветром, который срывал последние изнуренные листья с деревьев и швырял их горстями в лобовые стекла автомобилей, застрявших в бесконечных утренних пробках на шоссе Дон-Вэлли. Клубный комплекс «Торонто Мейпл Сквер» возвышался над финансовым кварталом города как монолитная, неприступная стена из тонированного стекла и полированного бетона — холодная, безучастная, дорогая и пропитанная запахом огромных денег и корпоративной власти.

Мы вошли через главный стеклянный вестибюль ровно в 8:55 утра, словно по швейцарским часам. Макс шагал впереди, не сбавляя уверенный шаг, не пряча лицо под воротником пальто и не опуская взгляд. На нем был строгий темно-синий костюм-тройка, сшитый на заказ, который сидел на его широких, привыкших к тяжести хоккейной амуниции плечах так безупречно и резко контрастировал с его обычным спортивным стилем, что охрана на турникетах инстинктивно вытянулась по струнке, не смея задать лишних вопросов. Я шла чуть позади, вслушиваясь в стук собственных каблуков по зеркальному граниту пола, и отчетливо чувствовала на себе липкие, любопытные взгляды сотрудников рецепции и нескольких молодых игроков фарм-клуба, ожидавших у лифтов своей очереди на тренировку. Слухи в закрытом спортивном мире Торонто распространяются быстрее, чем новостные ленты в интернете, и вчерашний победный гол Макса в сочетании с утренней повесткой уже успели сделать его главным, самым обсуждаемым ньюсмейкером недели во всей лиге.

— Светов на девятый этаж, в конференц-зал главного совета директоров, — сухо бросила дежурная на проходной, даже не поднимая глаз от своего монитора, хотя ее пальцы, выписывали нам гостевой пропуск, заметно и мелко подрагивали.

Скоростные лифты поднимались бесшумно, закладывая уши от резкого перепада высоты и отсекая этаж за этажом. Каждые десять метров вверх добавляли давящего, удушливого атмосферного давления. На девятом этаже нас уже ждал корпоративный адвокат клуба, сухой, похожий на сухую ветку мужчина неопределенного возраста по имени Харрис, чье лицо казалось высеченным из дешевого серого пластика. Рядом с ним нервно переминался с ноги на ногу наш собственный юрист, которого Макс нанял еще в конце прошлой недели, — старый знакомый по фамилии Берг, съевший не одну собаку на громких трудовых и контрактных спорах с крупными спортивными франшизами Северной Америки.

— Макс, Зои, — Берг встретил нас коротким, но собранным кивком, быстрым профессиональным взглядом оценивая состояние Макса и степень его готовности к бою. — Генеральный менеджер уже внутри. С ним двое тяжеловесов из совета директоров и весь юридический департамент в полном составе. Они будут давить на пункт о репутации клуба, корпоративной этике и твоих несогласованных действиях на льду во время и после матча. Держитесь исключительно фактов, эмоции оставьте за этой дверью, иначе они нас сожрут.

— Я не собираюсь с ними спорить или оправдываться, Берг, — голос Макса звучал пугающе спокойно, но в этой тишине сквозила такая монолитная, тяжелая металлическая твердость, от которой юрист клуба Харрис едва заметно, рефлекторно отступил на полшага назад. — Я пришел послушать, что они могут предложить, но ни о каком расторжении контракта речи не идет. Я нужен команде на льду, и они это прекрасно знают.

Тяжелая, обитая звукоизолирующим материалом дверь главного конференц-зала медленно распахнулась перед нами, приглашая внутрь.