Здесь не существовало двусмысленных контрактных пунктов, кабальных приложений, подковерных интриг и лицемерных улыбок юристов. Здесь все было предельно просто: либо ты держишь удар и идешь до конца, либо тебя закатывают в ледяную крошку под триумфальный рев трибун. И сегодня мы выбрали первый вариант.

Я медленно откинулся назад, упираясь затылком в холодную обшивку нашего гостевого шкафчика, прикрыл глаза и сделал глубокий, жадный вдох. В ушах до сих пор стоял этот слитный, демонический гул пятнадцати тысячной толпы, которая поливала меня грязью, свистела и швыряла мусор с самых первых секунд раскатки, отрабатывая каждый доллар, негласно выделенный нашим собственным менеджментом на организацию этой показательной травли. Они вопили так истошно, будто от исхода этого матча зависело выживание их собственных семей, искренне надеясь, что под таким прессом я сломаюсь еще до конца первого периода.

Пусть орут. Пусть захлебнутся своей желчью.

Я чувствовал тупую, ноющую боль в правой кисти — кожа на суставах лопнула от жестоких ударов о шлем того канадского громилы, когда я вскинул руки, отвечая на его удар. Но эта физическая боль была абсолютным ничем по сравнению с тем яростным, неконтролируемым пожаром, который сжигал меня изнутри все последние недели. И дело было даже не в чертовом контракте. Не в попытках Кроуфорда вышвырнуть меня из лиги. Самым главным триггером оставался Итан. Этот лицемерный ублюдок сидел в клубном лазарете с жестким пластиковым ортезом на руке, но продолжал тянуть свои грязные, отвратительные щупальца к нашей с Зои жизни, используя административный ресурс команды как личный инструмент мести за собственное ничтожество.

Я резко перевел тяжелый взгляд в сторону закрытой двери массажной комнаты. Я точно знал, что там, за тонкой деревянной перегородкой, сейчас сидит Зои.

Каждый раз, когда я шел в силовой стык, когда падал на борт или сбрасывал краги посреди ледовой побоища, я физически ощущал ее присутствие на гостевой трибуне. Я слышал, как обрывалось ее дыхание в те секунды, когда «Мясник» целенаправленно влетел мне в голову. Мы связали наши судьбы в один тугой, смертельный узел, бросив вызов отлаженной машине профессионального спорта, которая привыкла перемалывать людей пачками, не оставляя от них даже следов. Отступать нам больше не оставалось пространства. Если бы я прогнулся под этот каток в понедельник, они уничтожили бы не меня — они растоптали бы нас обоих, превратив нашу боль в еще одну строчку корпоративного отчета.

Дверь раздевалки скрипнула с противным металлическим звуком, и в помещение тяжело ступил главный тренер. Он прошел вдоль ряда шкафчиков, остановился напротив моего места, молча швырнул на скамью бутылку ледяной воды и тяжело опустился рядом. Старый финн никогда не отличался красноречием, предпочитая выражать эмоции языком статистики и заброшенных шайб, но сейчас в его выцветших, уставших глазах читалось нечто новое — холодное, заслуживающее уважения признание.

— Ты сегодня сыграл на грани фола, Светов, — хрипло произнес он на привычной смеси английского и обрывков родной речи, пристально глядя на меня из-под нависших седых бровей. — Судьи едва не посадили всю команду на скамейку штрафников до конца третьего периода. Кроуфорд теперь будет бесноваться в своем кабинете так, что стекла на девятом этаже потрескаются.

— Мне глубоко плевать на то, как Кроуфорд расходует свои нервы, — ответил я ровным, безэмоциональным голосом, отвинчивая крышку бутылки и делая жадный глоток ледяной воды, которая смывала привкус железной крови во рту. — Я выиграл этот микро эпизод. Команда забрала два очка на чужом льду. Все остальное меня не волнует.

Тренер коротко, по-стариковски хмыкнул, тяжело поднялся на ноги и саданул меня по плечу с такой мощью, что у меня неприятно ныла ушибленная в столкновениях ключица. — В среду играем дома. Торонто ждет нас с распростертыми объятиями. Остынь, Макс. И ради всего святого, передай своей девочке, чтобы в следующий раз она запаслась валидолом на трибуне. Нам нужен здоровый форвард на площадке, а не испуганные до смерти фанаты.

Он развернулся и скрылся в своем служебном отсеке, оставив меня одного в полумраке опустевшей раздевалки.

Я встал, медленно стянул с себя насквозь пропитанный потом черный игровой свитер и подошел к зеркалу. На левой скуле уже наливался мощный, багрово-синий синяк, губа рассечена до мяса, но в темноте расширенных зрачков я отчетливо видел прежнего себя — человека, которого эта корпоративная машина так и не смогла поставить на колени.

Когда я вышел в освещенный неоновым светом коридор арены, Зои ждала меня у служебного выхода. На ней было то самое пальто, в которое она куталась утром под пронизывающим ветром, а в ее глазах отражалась такая сложная смесь тревоги, гордости и бесконечной верности, от которой у меня внутри каждый раз переворачивалось всё естество. Она сделала шаг навстречу, совершенно не обращая внимания на редких работников стадиона и охранников, проходивших мимо, и осторожно, почти невесомо коснулась кончиками пальцев моего избитого лица.

— Ты сумасшедший, Светов, — тихо прошептала она, и в этом тихом голосе звучало столько сокровенной нежности, что вся накопленная за этот адский день усталость испарилась в единую секунду. — Ты едва не покалечил этого парня на глазах у всей лиги. Теперь пресса будет разорвать нас на части.

— Пусть попробуют, — криво улыбнулся я, бережно притягивая ее к себе за талию и утыкаясь горячим лбом в ее макушку, впитывая чистый запах ее волос, который мгновенно перебивал вонь раздевалки. — Он первый начал эту грязь. Поехали домой, Зои. Этот кусок льда мы уже отстояли. Завтра будет новый день, и мы встретим его вместе.

Мы шагали по ночному Монреалю под аккомпанемент холодного октябрьского снега, засыпающего темные улицы. Город гудел чужими голосами и далекими сиренами, но мне было абсолютно всё равно, что они кричат нам вслед. Мы прошли через их чистки, суды, угрозы и кулачные бои на льду, и пока наши пальцы были крепко переплетены, этот безумный мир мог катиться к чертям.

Возвращение в Торонто во вторник поздним вечерам всегда имело свой особый, тягостный привкус, но на этот раз оно ощущалось так, будто мы возвращались не в наш просторный, залитый огнями ночного города лофт на сороковом этаже, а в осажденную со всех сторон средневековую крепость, где каждый темный угол хранит затаившуюся угрозу. Погода за окнами автомобиля, словно тонко подстраиваясь под наше внутреннее напряжение и ту наэлектризованную до предела атмосферу, что царила в команде, окончательно испортилась и сорвалась с цепи: над промерзшим, серым мегаполисом нависло тяжелое, свинцовое небо, а ледяной октябрьский дождь со снегом хлестал по лобовому стеклу так яростно и беспощадно, будто пытался стереть этот город с лица земли вместе со всеми его прогнившими корпоративными интригами, контрактами и подковерными играми.

Но настоящий, разрушительный шторм ждал нас вовсе не на влажных, забитых машинами улицах финансового квартала, а внутри самой клубной структуры, которая никак не могла проглотить наше недавнее поражение в аппаратной войне.

Его величество хоккейный клуб «Торонто Мейпл Сквер» встретил Макса на следующее утро абсолютным, зловещим, давящим на уши молчанием, которое пугало сильнее любых открытых угроз. На утренней ледовой тренировке в среду в воздухе висело осязаемое, плотное напряжение, которое можно было буквально резать ножом — кажется, даже трение лезвий о лед звучало громче обычного. Ни один из партнеров по команде не рискнул подойти к нему первым — даже те молодые парни, которые втайне искренне восхищались его дерзким поступком в Монреале и тем, как он публично поставил зарвавшееся руководство на место, смертельно боялись попасть под горячую руку клубного менеджмента и в один момент лишиться места в основном составе. Все до единого игроки прекрасно понимали: генеральный менеджер Кроуфорд никогда не прощает публичных пощечин и унижений перед лицом всей лиги. Итан Блейк, всё еще не снимавший жесткий пластиковый ортез под черным свитером, сидел у защитных бортов с такой откровенной, ядовитой и злобной гримасой на перекошенном лице, что казалось, будто он готов в любую секунду швырнуть в проходящего мимо Макса тяжелую бутылку с водой или сорваться на крик от бессильной ярости.