За пять лет в мире профессионального спорта успевает смениться целая эпоха. Имена вчерашних триумфаторов стираются из заголовков газет, новые многомиллионные контракты перечеркивают прошлые рекорды, а трибуны скандируют имена молодых юниоров. Но только не здесь, в Торонто. В этом городе все знали: купол главной арены держался на двух нерушимых столпах — на несокрушимом авторитете капитана под двадцать седьмым номером и на безупречной репутации юридической практики, которая раз и навсегда зачистила клуб от ядовитой гнили бывших функционеров.

Я сидел на гладкой деревянной скамье в нашей домашней раздевалке, привычным движением наматывая свежую ленту на крюк клюшки. Прохладный воздух здесь пах кожей, чехлами коньков, мастикой для суставов и тем специфическим озоновым холодом, который висит в воздухе только перед решающим матчем. На стене напротив блестел в свете софитов наш командный баннер. Год назад мы уже поднимали над головой серебряный Кубок Стэнли, вырвав его в тяжелейшей семиматчевой серии. Но настоящий спортивный голод — это болезнь, от которой нет лекарства. В тридцать четыре года твое тело ежедневно требует скидок на возраст, а утренние подъемы даются с глухим хрустом в пояснице, но стоило мне выйти на раскатку — и вся боль растворялась под лезвиями коньков.

Дверь из тренерского штаба с тихим щелчком отворилась, и на пороге появился Миллер. Он уже давно повесил коньки на гвоздь и теперь работал ассистентом главного тренера, но его широкая, язвительная ухмылка никуда не исчезла.

— Световы в сборе, капитан? — Миллер хлопнул меня по защитному наплечнику. — Семья уже на месте?

— На своих местах, — сдержанно кивнул я, поднимаясь со скамьи и проверяя натяжение коньков. — Ложа за стеклом.

Я пошел по резиновой дорожке подтрибунного помещения, чувствуя, как с каждым шагом нарастает глухой гул за стенами. Выход на лед всегда ощущался как прыжок в открытый космос. Синеватый свет прожекторов резал глаза, двадцатитысячная чаша стадиона стонала и билась в едином экстазе, приветствуя команду. Но среди этого сияющего моря джерси, флагов и вспышек фотокамер я искал взглядом только одну-единственную ложу.

Там, прямо за защитным стеклом, сидела Зои.

На ней был строгий темно-синий жакет поверх моей игровой джерси с 27 номером на рукаве, но в этот момент на ее лице не было ни капли той сухой юридической строгости, с которой она выигрывала самые сложные процессы. За прошедшие пять лет Зои сделала головокружительную карьеру: окончив университет с отличием, она открыла собственный отдел спортивного права, превратившись в самого опасного и честного адвоката в лиге. Она защищала молодых игроков от произвола агентов и суровых условий контрактов, сделав то, что когда-то сделали мы с Бергом — вернула спорту честное имя.

Зои смотрела на меня с той же ослепительной, нежной улыбкой, от которой у меня по-прежнему перехватывало дыхание, как и в день нашей первой встречи. Рядом с ней, упершись ладошками в защитное стекло, стоял наш четырехлетний сын Лукас — моя точная копия во всем, что касалось упрямого подбородка и широких плеч. На нем был крошечный свитер с заветным 27 номером, и он с восторгом размахивал пластиковой клюшкой.

А на руках у Зои уютно устроилась наша младшая дочь — полуторагодовалая Майя. У нее были огромные, невероятно глубокие карие глаза матери и темные кудряшки, которые забавно выбивались из-за розоватого бантика. Майя еще мало что понимала в хоккее, но радостно агукала, глядя на сверкающий лед и огромные прожекторы.

Грудь заполнило глухое, абсолютное чувство тепла. Я подошел к борту и стукнул перчаткой по стеклу. Лукас с восторгом прижал свою ладошку с обратной стороны, а Зои послала мне едва заметный, наполненный любовью поцелуй.

Рядом с нашей ложей сидели еще три человека. И эта картина еще пять лет назад показалась бы мне несбыточным сном.

Итан.

За эти годы мой бывший партнер и брат Зои прошел через свой собственный ад. Проведя четыре сложных сезона в Швейцарии, он смог пересобрать свою жизнь с самого фундамента. Без давления Кроуфорда, без ядовитой гонки за чужими регалиями и без зависти он снова научился любить футболку, которую надевал. Год назад он окончательно завершил карьеру игрока и вернулся в Канаду, где возглавил детскую хоккейную академию.

Рядом с ним сидела его жена Елена — тихая, утонченная девушка с мягким взглядом, с которой он познакомился в Цюрихе и которая стала для него тем самым якорем, каким для меня в свое время стала Зои. На руках у Итана сидел их двухлетний сын Лео — бойкий, жизнерадостный мальчуган, который с интересом разглядывал дядю на льду.

Наши отношения с Итаном не стали мгновенно идеальными — шрамы прошлого требовали времени. Но тупая боль и обида уступили место взаимному уважению. Мы научились встречаться по выходным на семейных ужинах за городом, обсуждать детские тренировки и смотреть, как наши дети играют вместе на лужайке у озера. Итан вернул себе семью, а главное — вернул себе чистую совесть.

Итан встретился со мной взглядом через стекло, улыбнулся и сдержанно поднял руку в приветственном жесте. Я ответил ему коротким кивком. Все счета были закрыты. Вся ложь осталась в далеком прошлом.

Я оттолкнулся от борта и выехал на середину нашей половины поля. Коньки привычно взрезали гладкий, идеальный лед, выбивая белую крошку. Под сводами арены загремел наш гимн, и двадцать тысяч голосов подхватили его в едином порыве.

Я поднял клюшку вверх, приветствуя трибуны, а затем еще раз посмотрел на ложу, где находилась вся моя жизнь: любимая жена, спасшая меня от тьмы, наши дети, наш дом и восстановившаяся семья.

Лед перед нами был абсолютно чистым. И наша новая игра только начиналась.