Но капризная погода, отмененные рейсы и чертов календарь регулярного чемпионата решили распорядиться совершенно иначе.

Внезапный, резкий и громкий скрежет металлического ключа в замочной скважине входной двери внизу полоснул по обнаженным нервам острее бритвы. Я замер посреди кухни с полупустой чашкой в руке, чувствуя, как внутри меня все мышцы, сухожилия и нервные окончания мгновенно сжимаются в тугой, звенящий комок. Зои, которая в этот момент сидела на диване перед раскрытым ноутбуком, резко, словно от удара током, вскинула голову, и ее холодные серо-голубые глаза мгновенно расширились от чистого, липкого и совершенно неприкрытого ужаса.

— Светов! — ревущий, пропитанный первобытным бешенством и яростью голос Итана прокатился тяжелым эхом по лестничному пролету раньше, чем капитан успел полностью перешагнуть порог прихожей и стянуть мокрую верхнюю одежду. — Какого черта здесь происходит?! Какого хрена заперта дверь изнутри?!

Тяжелая входная дверь распахнулась с такой дикой силой, что массивная ручка со страшным грохотом впечаталась в гипсокартонную стену, оставляя глубокую вмятину. Итан ввалился в лофт, засыпая просторную прихожую комьями мокрого снега, кусками льда и ледяной крошкой. Его лицо было мертвенно-бледным от адреналина и бешеной злости, а лихорадочно бегающие по комнате глаза мгновенно фиксировали каждую улику, каждую деталь: две чашки для утреннего кофе на столе, раскинутые на диване мягкие пледы и нас, застывших по разные стороны гостиной в положении боевой готовности. Рейс из Калгари из-за разыгравшейся снежной бури отменили, но он нашел частный борт или долетел раньше. На двое суточных чертовых суток раньше.

— Ты... — Итан перевел свой безумный, налитый кровью взгляд с сестры прямо на меня, и в его суженных зрачках выплеснулась первобытная, темная, разрушительная ненависть. Он сбросил дорогущую дорожную сумку на паркет и пошел на меня тяжелой, неумолимой, пружинящей поступью тафгая, готового крушить борта и ломать челюсти без предупреждения. — Ты, сукин сын, совсем потерял берега? Я пустил тебя в свой дом, делил с тобой лед, считал тебя своим лучшим другом, а ты решил за моей спиной подмять под себя мою собственную сестру?!

— Заткнись, Блейк, — мой собственный голос прозвучал неестественно низко, ледяно, опасно и глухо, разрезая пространство как нож. Я даже не шелохнулся, не сделав назад ни единого шага, и встретил его бешеный взгляд с абсолютным, холодным презрением. — Свой командный тон оставь для раздевалок перед третьим периодом матча. Здесь ты никто, чтобы качать права.

— Итан, прекрати этот цирк немедленно! — Зои стремительно вскочила с дивана, бросаясь вперед и пытаясь преградить брату прямую дорогу ко мне, но он вслепую оттолкнул ее в сторону с такой грубой, неконтролируемой силой, что она потеряла равновесие и едва не рухнула на стеклянный журнальный столик.

Эта грубость по отношению к ней стала последней искрой, упавшей в доверху наполненный пороховой погреб. Внутри меня с оглушительным треском лопнула последняя сдерживающая струна. В три мощных, хищных шага я сократил разделяющее нас расстояние и врезал Итану жестким прямым ударом в челюсть с такой сокрушительной силой, что звук глухого удара плоти о плоть напомнил треск ломающейся под силовой борьбой хоккейной клюшки.

Итан отлетел назад от неожиданности, сшибая высокий металлический торшер, но в ту же секунду взревел раненым, разъяренным зверем и бросился на меня в ответ, цепляясь своими тяжелыми пальцами в воротник моей футболки и сминая ткань. Мы с грохотом рухнули на паркет гостиной, сбивая на своем пути стулья, раскидывая бумаги и превращая стильный, дорогой интерьер лофта в настоящее поле кровавой битвы. Это была уже давно не просто хоккейная стычка за спортивную шайбу на пятачке — это была жесткая, бескомпромиссная, животная драка за территорию, за личную свободу и за право дышать полной грудью без его тотальных запретов.

— Я уничтожу тебя в этой лиге! — захлебываясь от злости, хрипел Итан прямо мне в лицо, пытаясь всем весом придавить меня локтем к полу, пока я перехватывал его сильные запястья, не давая нанести решающий удар. — Светов, клянусь богом, ты вылетишь из «Торонто» быстрее, чем успеешь осознать, что произошло!

— Попробуй, капитан, если кишка не тонка, — выплюнул я окровавленными от удара губами, резким движением перехватывая инициативу, переворачивая его и прижимая спиной к холодному паркету.

Зои кричала над нашими головами, срывая голос, пытаясь оттащить нас друг от друга, но наш старый мир окончательно разлетелся вдребезги. Периметр рухнул раз и навсегда.

Воздух в просторном лофте после устроенного Итаном погрома казался наэлектризованным до предела, словно после прямого мощнейшего попадания молнии в высоковольтный трансформатор. На паркете гостиной валялись обломки разбитого абажура, разорванные в клочья листки университетских конспектов, ошметки грязи и растаявшего снега, которые капитан «Мейпл Лифс» принес на своих ботинках прямо с занесенной бурей улицы. Тяжелое, прерывистое дыхание гулко и раскатисто разносилось под высокими потолками, смешиваясь со звенящей, оглушительной тишиной, которая наступила сразу после того, как мы с трудом разорвали этот дикий, ожесточенный, доведенный до точки кипения клинч.

Итан с явным трудом поднялся с деревянного пола, тяжело опираясь рукой о спинку дизайнерского дивана и прижимая ладонь к рассеченной скуле, из которой тонкой, ярко-красной струйкой сочилась кровь, пачкая дорогой воротник его свитера. Его перекошенное от злости лицо больше не выражало того привычного высокомерного превосходства, холодного апломба и железобетонной уверенности бессменного капитана хоккейного клуба, перед которым трепетали новички и трибуны. Теперь в его расширенных, налитых кровью глазах читалось чистое, неподдельное изумление, смешанное с ядовитой, жгучей, исступленной ненавистью, которую он даже не пытался скрывать под маской командного хладнокровия. Он медленно, словно чужой, окинул мутным взглядом сначала меня — тяжело дышащего, с разбитыми до мяса костяшками пальцев и содранной кожей на лице, — а затем перевел тяжелый взгляд на Зои, которая стояла у панорамного окна, судорожно прижав обе ладони к вздымающейся от истеричного дыхания груди.

— Ты... мы же были братьями по звену, Светов, — прохрипел Итан, смачно сплевывая густую кровь на паркет и морщась от резкой боли в разбитой челюсти. Его голос дрожал и срывался от переизбытка адреналина, ярости и застарелой, слепой обиды, которая теперь вырвалась наружу неуправляемым, разрушительным потоком. — Я прикрывал твою спину на льду, делил с тобой раздевалку и пустил в свой собственный дом, рассчитывая на преданность, а ты вонзил нож в спину за моей же спиной. Ты разрушил до основания всё, что мы строили годами. Ты притащил в мою семью хаос и грязь.

— Твоя семья и твоя жизнь были построены на слепом, параноидальном контроле, манипуляциях и страхе, Блейк, — ответил я низким, обманчиво спокойным, но звенящим от внутреннего напряжения голосом, стирая тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы и выпрямляясь во весь рост, возвышаясь над ним на голову. — Рано или поздно этот фальшивый карточный домик обязался рухнуть. И тебе лучше бы привыкнуть к этой суровой реальности прямо сейчас, потому что никакой дороги назад в твой грёбаный идеальный мир больше не существует. Предательство началось не тогда, когда я посмотрел на нее, а тогда, когда ты решил, что можешь держать ее в клетке как вещь.

— Дороги назад? — Итан горько, надрывно и истерично усмехнулся, бросив на родную сестру уничтожающий, полный презрения взгляд. — Ты хоть отдаешь себе отчет, что будет завтра утром? Об этом ночном инциденте в деталях будет гудеть вся спортивная пресса Северной Америки. Генеральный менеджер клуба моментально узнает о том, что его главная связка на льду устроила кровавую бойню прямо в жилой зоне посреди ночи из-за бабских соплей. Нас дисквалифицируют обоих до конца сезона. Нас сожрут живьем хоккейные эксперты, владельцы клуба и фанаты.