— Моя девочка... — хрипло выдохнул я ей в губы, чувствуя, как она мелко дрожит под моим весом, отвечая на каждый жест с не меньшим пожаром внутри.

Мы замерли на этой раскаленной грани, не позволяя себе сорваться окончательно, потому что впереди нас ждал этот проклятый выездной ад, разделяющий нас дни и та точка невозврата, к которой мы неумолимо приближались с каждым ударом сердца.

Выездная серия в Монреаль и Оттаву встретила нас холодным дождем, который с первых же минут затянул канадские трассы в сплошное серое месиво из грязи, мокрого снега и ледяной крошки. Но этот внешний арктический холод был абсолютным ничто по сравнению с тем диким, обжигающим пеклом, которое бушевало у меня под ребрами с самого момента отъезда из Торонто. После ночного погрома в лофте, изгнания Итана и той натянутой до предела, звенящей точки невозврата, на которой мы замерли с Зои перед самым моим уходом, воздух в моей голове казался наэлектризованным до постоянного звона в ушах. Я летел в чартерном самолете команды, прижавшись лбом к холодному пластику иллюминатора, за которым проносились черные силуэты заснеженных елей, и чувствовал, как под кожей до сих пор горит фантомное жжение от разбитых о капитанскую челюсть костяшек.

Самолет попал в жесткую, изматывающую турбулентность над холмами провинции Квебек, металлический корпус судна содрогался от мощных порывов встречного ветра, но внутренняя буря была в сотни раз разрушительнее. Всю дорогу перед глазами стоял один и тот же застывший кадр: ее пальцы, судорожно вцепившиеся в ткань моей испачканной кровью футболки, приоткрытые в тихом шоке и невысказанной жажде губы и этот тяжелый, темный взгляд серо-голубых глаз, в которых полностью сгорели остатки прежнего сопротивления. Каждый чертов час вдали от этого лофта ощущался как физическая, тупая ломка, заставляющая сжимать кулаки до побеления суставов прямо в карманах зимнего пальто.

Раздевалка «Мейпл Лифс» на выезде гудела встревоженным осиным гнездом злых, заведенных до предела и почуявших кровь игроков. Все в клубе прекрасно знали, что между нами произошло. Точнее, даже не знали, а физически чувствовали по тому гробовому, зловещему напряжению, с которым мы с Итаном избегали любых случайных взглядов на раскатке, по тому, как глухо и яростно стучали наши клюшки об лёд, и с каким звериным, отчаянным оскалом я пахал на каждом тренировочном занятии, вколачивая шайбы в сетку ворот так, будто от каждого броска зависело мое право на дыхание. Итан ходил с непроницаемой, мрачной тучей на лице, с аккуратно заклеенной плотным пластырем рассеченной скулой и демонстративно молчал, но это удушливое, ядовитое молчание было в тысячу раз опаснее любого открытого мата или прямой угрозы. Вся команда раскололась на два невидимых, враждующих лагеря, хотя в открытую никто не смел задавать лишние вопросы или лезть на рожон. Звездный легионер и неприкосновенный капитан объявили друг другу холодную войну, и это ледяное противостояние чувствовалось даже в пространстве клубного автобуса, где на соседних рядах словно искрило высокое напряжение.

Первый же матч гостевой серии против принципиального соперника — «Монреаль Канадиенс» — на легендарной, пропитанной историей арене «Белл-центр» превратился в настоящую кровавую баню буквально с первых же смен. Местные трибуны ревели так оглушительно, будто на арене взрывались артиллерийские снаряды, а жесткие, отборные тафгаи канадцев только и ждали удобного момента, чтобы припечатать меня к бортам с особой, маниакальной «любовью». На пятой минуте первого периода их ведущий силовой защитник встретил меня откровенным, грязным и подлым ударом локтем в челюсть, выбив искры из глаз и едва не раздробив нос. Во рту мгновенно закровоточило, густой, металлический вкус залил горло, но вместо того чтобы покатить на скамейку запасных под опеку клубного доктора, внутри меня с оглушительным треском сорвало последний предохранитель.

Я набросился на него с первобытной, животной яростью, сбросив краги прямо у чужих ворот, и судьи едва успели оттащить меня, пока я методично вколачивал его лицом в лед под оглушающий, безумный свист пятнадцати тысяч озверевших трибун. Нас развели по штрафным боксам под непрекращающийся рев стадиона. Сидя на узкой деревянной скамейке штрафников, тяжело и прерывисто дыша через разбитый нос, я вытирал кровь тыльной стороной перчатки и думал исключительно об одном — о темном, прохладном лофте в Торонто и о ее серо-голубых глазах, которые сейчас, должно быть, следили за трансляцией по экрану.

— Светов, мать твою, включи мозги и соберись! — яростно рявкнул главный тренер из-за борта, когда истекли две минуты штрафа и я пулей выскочил обратно на площадку. — Нам нужна победа в этой грёбаной серии, а не твоя уголовщина на льду!

Я не ответил ему ни единым словом. На лету подхватив жесткую, неудобную передачу от партнера по звену, я продавил двух защитников, повисших у меня на плечах мертвым грузом, и с неудобной руки вколотил черную шайбу в самую девятку ворот. Трибуны на долю секунды захлебнулись в зловещей тишине, а я замер у заградительного стекла, тяжело опираясь на клюшку и глядя прямо в объектив нацеленной на меня телекамеры с таким тяжелым, волчьим оскалом, что любой в зале моментально понял: пленных я больше не беру и правил больше не существует.

Ночью в гостиничном номере было невыносимо пусто, холодно и тихо. Телефон лежал на тумбочке мертвым грузом — никаких входящих сообщений, никаких звонков, потому что железная конспирация оставалась нашим единственным щитом. Но разделяющее нас расстояние давило на грудь тяжелой гранитной плитой. Я сидел на краю застеленной кровати в темноте, с раскалывающей от пропущенных ударов головой, и точно знал, что выдержу этот выездной ад только ради одной конечной цели: вернуться в Торонто, прижать ее к себе и сорвать с поводка всё то, что мы так долго держали взаперти. Впереди ждала еще Оттава, но в моей голове существовала лишь одна точка назначения.

Обе игры на выезде стали настоящим испытанием на прочность, превратившись в жестокую, бескомпромиссную мясорубку на льду.

Началось всё с ночного кошмара в Монреале на легендарной арене «Белл-центр». Матч с самого вбрасывания задал дикий темп: трибуны ревели так, что закладывало уши, а защитники «Канадиенс» играли грязно и в тело, не оставляя ни секунды на раздумье. Первый период прошел в качелях, но во втором мы пропустили две шайбы подряд из-за потерь в средней зоне. Наша тройка нападения буксовала, Итан на позиции капитана пытался перестроить игру через короткий пас, но напряжение между нами висело в воздухе тяжелым грузом. Перелом наступил в третьем периоде, когда счет был 3:2 не в нашу пользу. На десятой минуте я перехватил небрежную диагональ защитника соперника на синей линии, ворвался в зону по левому флангу, ложным замахом уложил вратаря на лед и с неудобной руки вколотил шайбу под перекладину — 3:3. За две минуты до сирены, когда игра перешла в режим полного хаоса на пятачке, я продавил силовую борьбу у борта, отдал скрытую передачу на набегающего партнера, а затем сам успел на добивание после отскока, затолкнув победный гол. Мы вырвали эту победу со счетом 4:3, но раздевалка после матча молчала — каждый чувствовал внутренний разлом команды.

Сразу после этого нас ждал переезд в столицу, и матч в Оттаве против «Сенаторз» развивался по еще более мрачному сценарию. Хозяева площадки с первых же секунд навязали вязкий, силовой хоккей с постоянными потасовками возле наших ворот. Лед был усыпан летящей крошкой, клюшки трещали при каждом стыке. Мы с трудом выходили из зоны: передачи не клеились, шайба скакала на разбитом льду, а защитники Оттавы плотно перекрывали все коридоры для броска. Итан пытался завести команду, разрезая оборону быстрыми проходами, но командная химия трещала по швам. Мы уступали в скорости отбора, проиграли микро дуэли на чужом пятачке и в итоге упустили нить игры, пропустив две шайбы в контратаках. Этот матч мы бездарно пролили со счетом 2:4, отдав сопернику инициативу на последней пятиминутке.