Я подхватил ее за тяжелые бедра, заставляя единым движением запрыгнуть на меня, намертво обхватить мое напряженное тело ногами. Она инстинктивно вжалась бедрами прямо в мой пах, чувствуя сквозь тонкую плотную ткань штанов, как мой член упирается в нее такой твердостью. Воздух в просторной комнате раскалился добела, плавя остатки нашего рассудка. Наша фальшивая броня треснула окончательно, и под обломками этого многотонного льда нас обоих накрыло с головой слепой, неуправляемой бурей.

Я шагнул с ней к дивану, не разрывая жесткого, жадного поцелуя, чувствуя, как ее ногти царапают кожу на моих плечах, оставляя красные следы. Швы на наших отношениях рухнули окончательно, открывая путь к той боли и экстазу, которые мы заслужили. Меня не волновало, что скажет Итан, когда вернется с выезда. Меня волновало только то, как ее горячее тело обвивает мои бедра, а в глазах горит та же дикая, темная искра, что сжигала меня изнутри с первой секунды.

— Моя девочка, — выдохнул я ей в губы, срывая с нее свитер, обнажая белую кожу под тусклым светом ламп, и в этот момент весь остальной мир за пределами этого сорокового этажа перестал существовать.

Я рывком опустил ее на мягкую обивку дивана, нависая сверху всей тяжестью своего тела, зажимая ее запястья над головой одной рукой, пока вторая безжалостно срывала с нее остатки одежды. Зои тяжело дышала, ее грудь вздымалась сумасшедшими волнами, а серо-голубые глаза потемнели почти до угольного оттенка от накатывающей волны паники и всепоглощающего возбуждения.

— Макс... подожди... — выдохнула она, когда мои пальцы скользнули под ткань ее свитера, обжигая горячую кожу. Ее голос дрогнул, в нем пробилась настоящая паника, смешанная с отчаянным сопротивлением. — Я так не могу... Макс, остановись. Я девственница.

Ее слова ударили меня сильнее любого силового приема у бортов. Рука замерла на ее талии, а все безумие, бурлящее в крови секунду назад, мгновенно сжалось в тугую, звенящую пружину. Я поднял голову, всматриваясь в ее потемневшие от испуга и жара серо-голубые глаза, в которых дрожали слезы. В этот момент я понял, что переступить эту черту сейчас — значит сломать ее окончательно, превратить тотальное притяжение в грязное насилие, на которое я не имел права.

Я тяжело выдохнул, зарывшись лицом в ее распущенные пряди, и почувствовал, как ее хрупкое тело под моими пальцами мелко дрожит от перенапряжения.

— Тш-ш... тише, моя девочка, — мой голос прозвучал неожиданно мягко, хрипло, но с такой абсолютной, непоколебимой уверенностью, от которой у нее выбило воздух из легких. Я прижался губами к ее горячему виску, чувствуя, как бешеный пульс бьется под ее кожей. — Я слышу тебя. Я тебя не тороплю. Никуда не спешу.

Я ослабил хватку, позволяя ей выдохнуть, но не отпустил ни на миллиметр, прижимая ее к себе так близко, чтобы она чувствовала каждый удар моего сердца. И в следующий момент я превратил это напряжение в чистый, раскаленный добела экстаз на грани фола.

Мои губы снова накрыли ее рот — уже без прежней жестокости, но с исступленной, собственнической жадностью. Зои судорожно вздохнула, ее губы приоткрылись, принимая мой поцелуй, а руки сами собой обвили мою шею, цепляясь пальцами в волосы с такой силой, будто она искала спасения. Я вел ее по самому краю пропасти, где каждое касание обжигало сильнее любого огня.

Моя ладонь скользнула под тонкий шелк ее белья, уверенно и бесстыдно находя ее самую чувствительную, влажную от возбуждения точку. Зои выгнулась в моих руках дугой, ее спина снова впечаталась в стену, а из горла вырвался громкий, грязный и совершенно потерянный стон, который она попыталась заглушить, впиваясь зубами мне в плечо.

— Смотри на меня, Зо, — прорычал я ей в губы, продолжая методично, до дрожи в коленях ласкать ее пальцами, доводя до безумия, заставляя забыть обо всем на свете. — Только на меня смотри. Чувствуешь, как ты горишь для меня?

Она задыхалась, ее бедра судорожно дергались в такт моим движениям, пытаясь найти хоть какое-то облегчение в этом сладком плену, но я держал ее на самом пике, не позволяя сорваться раньше времени. Ее ногти царапали кожу на моей спине, оставляя горячие следы, а дыхание смешалось с моим в единый, лихорадочный ритм. Мы плавились вместе, сжигая все запреты, законы и страхи на уровне самых откровенных, бесстыдных касаний.

— Макс... господи... — ее голос сорвался на крик, когда волна оргазма накрыла ее с головой, выбивая изнутри последние остатки сопротивления. Она дрожала всем телом в моих руках, прижимаясь ко мне так близко, будто хотела раствориться без остатка.

Я прижался лбом к ее мокрому от пота лбу, тяжело и прерывисто дыша, чувствуя, как по венам все еще бешеным пульсом стучит адреналин.

— Моя девочка, — выдохнул я ей в губы, сгребая ее в охапку и прижимая к своей груди, и в этот момент весь остальной мир за пределами этого пространства перестал существовать окончательно.

Утренний свет пробивался сквозь плотные защитные занавески спальни серой, свинцовой полосой, безжалостно разрезая полумрак просторного лофта. Голова гудела так, будто по ней прошлись тяжелой хоккейной клюшкой наотмашь, а все тело ныло от каждого малейшего движения — каждая мышца отчетливо помнила ту бешеную, беспощадную бурю ласк и напряжение прошлой ночи, когда мы балансировали на самой грани, не переходя окончательную черту, но сжигая все мосты.

Я лежала на смятых, пахнущих мускусом и дождевой свежестью простынях, плотно завернувшись по самые плечи в одеяло, и тупо смотрела на монотонный рисунок потолка. Макса в постели уже не было. Из ванной комнаты доносился мерный, убаюкивающий шум воды — он смывал с себя запах этой греховной ночи, методично возвращая себе привычную маску непроницаемого капитана хоккейной команды, для которого спортивная дисциплина превыше всего.

Воспоминания вспыхивали в голове яркими, болезненными обрывками, от которых бросало то в обжигающий жар, то в ледяной озноб. Как рухнули все навязанные правила, как треснул этот гребаный периметр, который так тщательно и параноидально выстраивал мой собственный брат, и как легко, без единой секунды сомнения, я позволила этому мрачному, мощному хоккеисту сломать мою последнюю броню. Его пальцы, его дыхание, его властный и одновременно оберегающий голос — все это до сих пор отзывалось судорожной дрожью внизу живота. Он остановился тогда, когда я сказала «нет», но это не спасло нас. Мы переступили ту самую невидимую черту, обратной дороги из которой физически не существовало. Если бы Итан узнал хотя бы половину того, что произошло здесь этой ночью, в Торонто поднялся бы настоящий девятибалльный шторм, способный снести в один миг не только наши хрупкие контракты, но и всю привычную жизнь, превратив ее в радиоактивный пепел.

Дверь ванной комнаты со скрипом отворилась, и в полумраке спальни показался Макс. Он был одет только в темные спортивные штаны, влажные густые темные волосы хаотично падали на лоб, а на лице застыло абсолютно холодное, непроницаемое выражение. Его темно-карие, почти черные глаза на секунду цепко зафиксировались на мне, оценивая каждую деталь, но в этом взгляде больше не было того вчерашнего злого, ослепляющего безумия — только жесткий автопилот профессионального спортсмена, полностью сосредоточенного на предстоящей утренней раскатке.

— Одевайся, Блейк, — его низкий голос прозвучал ровно, без единой эмоции, отрезая нас от всего, что происходило между нами этой ночью, будто случившееся было всего лишь техническим сбоем в игровой системе. — Через час курьер привезет доставку продуктов. Чтобы никаких глупостей у панорамных окон, поняла?

Я резким, отрывистым движением приподнялась на локте, чувствуя, как внутри закипает та самая упрямая, колючая злость, которая всегда помогала мне выживать в любых юридических и жизненных переделках. Темные волосы растрепались по плечам, а холодные серо-голубые глаза впились в его лицо с нескрываемым, вызывающим пренебрежением.