Я поднялась в свою спальню, задвинула плотные шторы, наглухо отрезая холодные огни ночного Торонто, но заснуть не получалось. Тишина в доме была фальшивой.

Каждый раз, когда внизу раздавался глухой стук — то ли упала тяжелая гантель на тренировочном мате, то ли его массивный ботинок ступил на бетонную плиту межэтажного перекрытия, — мое тело реагировало помимо воли, отзываясь тугой пульсацией внизу живота. Внизу жил зверь, которого Итан притащил в дом охранять свой драгоценный периметр от посторонних глаз, а этот зверь теперь смотрел на меня совсем другими, голодными глазами. Темно-карие, почти черные радужки Светова всплывали в темноте перед глазами каждый раз, когда я закрывала веки, стирая грань между здравым смыслом и безумием.

Прошло три дня в глухой, звенящей изоляции.

Итан звонил строго по протоколу, дважды в сутки, проверяя связь и выполнение режима. Экран моего телефона высвечивал его имя, пока я сидела на диване в гостиной, а Макс в это время бесшумно поднимался наверх только для того, чтобы оставить на кухонном столе пакет с продуктами или проверить электронные датчики у входной двери. Мы не разговаривали. Мы обменивались лишь короткими, ядовитыми взглядами наотмашь, в которых читалось гораздо больше обещаний, чем в любых диалогах. Он держал дистанцию, уходя в свой подвал, но воздух в лофте сделался настолько плотным и тяжелым, что в нем физически не хватало кислорода.

На четвёртые сутки за панорамными окнами завыл ледяной дождь со снегом, превращая улицы Торонто в непроглядное серое месиво. Спортивный канал в гостиной работал фоном — крутили повторы тяжелых выездных матчей западного турне. Итан на экране играл жестко, зарабатывая очки для команды, а я сидела на мягком ковре у низкого журнального столика, распустив темные волосы по плечам и кутаясь в объемный свитер, безуспешно пытаясь сосредоточиться на строках учебника.

Тяжелые, размеренные шаги на внутренней лестнице прозвучали ближе к полуночи. На этот раз в них чувствовалась странная, изнуряющая усталость.

Макс не стал включать свет в прихожей. Я услышала, как он с глухим стуком скинул мокрые кроссовки, бросил хоккейный баул у стены и тяжело выдохнул, загнав воздух в легкие. Дверь в гостиную приоткрылась со скрипом, от которого по спине побежали мурашки.

Он стоял в темном дверном проеме без футболки. Широкие плечи покрывали мелкие капли влаги после душа, на левом боку темнел свежий синяк от жесткой силовой борьбы у бортиков на утренней раскатке, а темно-карие, почти черные глаза в полумраке казались бездонными. Густые темные волосы были влажно растрепаны, а на скулах залегла жесткая, темная щетина.

— Выключи свой чертов телевизор, Блейк, — его голос прозвучал тихо, сдавленно, но от этого низкого бархатного хрипа у меня внутри всё оборвалось.

— Это прямой эфир гостевой игры, Светов, — я не подняла головы от книги, хотя каждая клетка моего тела уже отчетливо чувствовала его приближение, улавливая запах дорогого геля для душа, ментола и чистого мужского тепла. — Твой капитан требует отчета. Ты же любишь отчитываться перед Итаном, верно?

— Мой капитан сейчас в тысяче миль отсюда, — чеканя каждый шаг, Макс пересек комнату и остановился прямо за моим диваном, нависая над моим укрытием огромной, непреодолимой скалой.

Его тяжелая тень накрыла меня с головой. Я медленно подняла голову, встречаясь с ним взглядом. В его глазах больше не было ни капли ледяной дисциплины или показного равнодушия — только темный, голодный блеск хищника, который наконец решил забрать то, что по праву принадлежало ему с самого первого дня.

Я смотрел на ее макушку, на рассыпанные по плечам темные пряди каштановых волос, в которых запутался мягкий рассеянный свет торшера, и чувствовал, как внутри меня лопается последняя стальная струна, которую я натягивал все эти недели с силой заведенной пружины.

Ее слова про Итана, про его долбаный капитанский статус, про бесконечные отчеты и контрольные точки полоснули по нервам раскаленным лезвием. Она специально била в самую точку, проверяя опытным взглядом, где именно у меня сорвет крышу и рухнут все тормоза. Зои думала, что играет с опасным хищником по ее собственным правилам, совершенно не понимая, что сама давно превратилась для меня в чистое наваждение, в тот глухой тупик, из которого не было выхода без крови, без разрушений и без окончательного падения на дно.

— Итан далеко, Блейк, — прорычал я низким, сорванным голосом, не сдерживая больше ни грамма того бешеного давления, что давило на грудину с самой утренней ледовой раскатки.

Я стремительно обогнул диван, резким, отточенным движением захватил ее за плечи и поднял на ноги, не давая опомниться или сделать хотя бы шаг назад. Учебник гражданского права с глухим стуком шлепнулся на мягкий ковер, толстые страницы зашуршали, разлетевшись по полу белыми веерами. Зои ахнула, вскинув голову, и ее огромные серо-голубые глаза расширились от резкого шока и вспыхнувшего в них дикого, животного вызова.

— Ты что творишь, Светов?! — ее ладонь с размаху ударила меня по груди, но для моих раскаленных мышц это был лишь легкий штрих, едва заметная рябь на воде.

Я не отпустил. Я рывком прижал ее гибкую спину к собственной груди, намертво зафиксировав ее хрупкое тело в стальном кольце рук, и опустил лицо к ее шее, жадно зарываясь носом в теплую кожу под распущенными прядями волос. От нее пахло сладковатой ванилью, холодной дождевой свежестью ночного города и чистым, незамутненным страхом, который смешивался с бешеной, слепой страстью, рвущейся наружу.

— Я предупреждал тебя с самого начала, не испытывай мое терпение, Зо, — мой голос сорвался на хриплый, злой шепот, в котором плескалось всё то говно, что я месяцами глушил под маской безупречного ледяного капитана. — Ты сидишь здесь, в этой гребаной клетке, и думаешь, что контролируешь ситуацию своими колючими взглядами? Ты проверяешь меня на прочность каждый раз, когда просто дышишь рядом со мной в одном пространстве.

— Пусти меня! Твой брат вернется через три дня, и тогда... — она попыталась вывернуться, задействовав всю свою злость, но я мощным рывком развернул ее лицом к себе, припечатал спиной к прочной стене гостиной так сильно, что штукатурка затрещала под гипсокартоном.

— Итан вернется нескоро, — перебил я ее наотмашь, впиваясь губами в ее холодный, сопротивляющийся рот, не давая договорить ни единого слова, ни единой юридической жалобы.

Это не был мягкий, романтический поцелуй из дешевых мелодрам. Это было грубое, беспощадное нападение на чужие ворота без правил, судей и оглядки на турнирную таблицу. Я вломился в ее сопротивление, с силой прикусывая нижнюю губу до соленого привкуса крови на языке, заставляя ее задохнуться в этом удушающем напоре. Зои судорожно выдохнула мне прямо в рот, ее пальцы сначала вцепились в мои плечи, пытаясь оттолкнуть меня в сторону, а затем, чувствуя, как под ногами окончательно разверзается бездна, ее руки взметнулись вверх, намертво зарываясь в мои густые волосы на затылке с такой безумной силой, будто она пыталась удержаться за меня над самой пропастью.

Ее язык ответил на мой удар с той же отчаянной, злой яростью. Мы столкнулись зубами, царапая друг друга, дико жадные до воздуха, до грубых касаний, до того запретного электричества, которое искрило между нами с самой первой минуты на забронированной парковке.

Моя широкая ладонь скользнула под мягкую ткань ее объемного свитера, обжигая пальцами горячую, гладкую кожу живота и поднимаясь выше, к тугой, бешено вздымающейся от истеричного дыхания груди. Зои застонала мне прямо в губы — этот звук сорвался с ее сорванного горла низко и грязно, сбрасывая с меня последние остатки человеческого разума и самоконтроля.

— Светов... Макс... — выдохнула она меж исступленными поцелуями, и в этом имени больше не было ни капли юридического пренебрежения, только чистая, обнаженная мольба о пощаде, которой я, черт побери, не собирался ей давать.