Часы на кухне показывали без четверти десять вечера, когда монотонный гул за панорамными окнами немного стих. Зимняя метель, бушевавшая с самого раннего утра, наконец-то выдохлась, оставив после себя тяжелые, нависшие сугробы на бетонных карнизах соседних небоскребов и мертвенно-бледный свет уличных фонарей, который лениво отражался в замерзшем стекле.

Я сидела на самом краю глубокого кожаного дивана, поджав под себя ноги и плотно кутаясь в тот самый тяжелый шерстяной плед, от которого все еще исходил слабый, едва уловимый запах табачного дыма, холода и геля для душа Макса. В просторной гостиной царила полная, почти осязаемая темнота, разгоняемая лишь мертвенным сиянием городских огней снаружи и дрожащим, угасающим пламенем трех толстых свечей, догорающих на низком журнальном столике. Я не включала верхний свет с самого рассвета. Весь этот день превратился в бесконечное ожидание за закрытыми дверями, где каждый час тянулся как резина. Экран моего старого смартфона валялся на дальней полке книжного стеллажа с варварски вырванной из слота сим-картой — холодный, бесполезный кусок стекла и пластика, который надежно отрезал меня от внешнего, полного агрессии мира. Никаких звонков из клуба, никаких истеричных сообщений от общих знакомых, пытавшихся вывесить сплетни на всеобщее обозрение, никаких завуалированных угроз от людей Итана. Я добровольно погрузила себя в вакуум, превратив наш лофт в неприступную крепость.

Ждать окончания матча было мучительно до физической тошноты. В моей голове, словно заезженная пластинка, непрерывно прокручивались самые мрачные сценарии: как дикая толпа на трибунах встретит появление Макса на льду после вчерашнего мордобоя в клубной раздевалке; как ощетинится скамейка запасных, где каждый игрок зависел от мнения генерального менеджера; какую истерику устроит главный тренер, если команда проиграет этот принципиальный матч; и, самое главное, как будет бесноваться Итан в своей одиночной больничной палате, привязанный к кровати медицинскими ортезами, когда прямая трансляция станет транслировать каждое движение Макса крупным планом. Мы переступили невидимую черту, за которой больше не действовали ни лицемерные контракты, ни круговая порука спортивных функционеров, ни корпоративная этика элитной лиги. Теперь каждый наш шаг ждали под микроскопом, чтобы разорвать при первой же ошибке.

Я перевела взгляд на тяжелые входные двери. Прошли часы с того момента, как Макс уехал на арену. Секундная стрелка на настенных часах отсчитывала время с оглушающим звуком, от которого закладывало уши.

И вдруг в плотной тишине прихожей раздался резкий, металлический звук поворота ключа в замке.

Я вздрогнула, резко поднимаясь с дивана так, что плед соскользнул на пол. Внутри меня всё сжалось в тугой, звенящий узел, готовый лопнуть от малейшего движения. Тяжелая бронированная дверь со скрипом отворилась, впуская в просторный холл резкий сквозняк, запах морозного уличного воздуха, сырости хоккейной формы, пота и жженой резины.

Макс переступил порог. Он выглядел измотанным до предела, словно из него выжали все соки, заставив отыграть не один матч, а несколько суток подряд на пределе человеческих возможностей. Его широкие плечи были неестественно опущены, дыхание — тяжелым и глубоким, а на скулах и подбородке залегли глубокие тени усталости. Он молча захлопнул за собой дверь, с щелчком задвинув массивный засов, небрежно сбросил тяжелую зимнюю куртку прямо на кафельный пол прихожей и тяжело прислонился лбом к деревянному косяку стены, плотно закрыв глаза.

— Макс? — мой голос прозвучал слишком тихо, теряясь в гулкой пустоте большой квартиры.

Он не сразу ответил. Лишь спустя пару секунд он медленно повернул голову, и в тусклом, мерцающем свете коридорных ламп я увидела его лицо. В его темно-карих глазах больше не было той свинцовой тяжести, глухой обреченности и затравленной ярости, которые душили его на протяжении последних недель. Там полыхал чистый, упрямый, почти дикий свет человека, который прошел через жернова системы, выстоял под чудовищным прессом и вырвал победу зубами, не оставив врагам ни единого шанса.

— Мы сделали это, Зои, — выдохнул он хриплым, сорванным от криков на скамейке голосом, отталкиваясь от косяка и делая широкий шаг навстречу. — Матч наш. Они не смогли нас сломать.

Я больше не сдерживала себя. Я сорвалась с места, сокращая разделявшее нас расстояние в несколько огромных шагов, и буквально врезалась в его широкую грудь, обвивая руками за шею и цепляясь пальцами за воротник его свитера.

Макс с силой подхватил меня за талию, легко и привычно отрывая мои ноги от пола, и прижался горячим лицом к моему плечу, жадно, судорожно втягивая воздух носом, будто пытался убедиться, что я действительно здесь, живая и настоящая, за закрытыми замками нашего убежища, а не растворилась в утреннем тумане Торонто. Его пальцы на моих бедрах сжались с такой силой, что сквозь плотную ткань одежды заныли мышцы, но эта боль была лучшим доказательством того, что мы оба победили.

— Я знала, что ты выиграешь, — шепнула я ему прямо в губы, зарываясь дрожащими пальцами в его влажные от растаявшего снега и пота волосы. — Я ни на секунду в этом не сомневалась.

— Они давили на нас с первой до последней минуты, — его губы скользили по моей коже, горячие и сухие, а слова срывались прерывистым шепотом прямо у самого уха. — Трибуны ревели так, что закладывало уши, скамейка молчала, а Итан сверху сверлил меня взглядом, будто собирался лично разорвать меня на части прямо во время третьего периода. Но мне было абсолютно плевать на них всех. Единственное, о чем я думал, когда летел на этот лед — чтобы эта чертова игра поскорее закончилась, и я смог вернуться сюда. К тебе.

Он медленно опустил меня на пол, но руки с талии так и не убрал, прижимая меня к себе так близко, что между нашими телами не осталось ни миллиметра свободного пространства. Я запрокинула голову, заглядывая в его темные, расширенные зрачки, и нашла в них то, ради чего стоило пройти через этот ад: абсолютную, непоколебимую уверенность в том, что пути назад для нас больше не существует. И никто из нас этого возвращения уже не желал.

Его губы обрушились на мои с жадностью голодного зверя. Он целовал меня исступленно, грубо, сминая мои губы так, будто пытался выпить до дна всю панику, весь страх и все долгое одиночество, что я пережила за эти дни. Я отвечала ему с той же дикой, отчаянной страстью, вцепляясь пальцами в его волосы и притягивая еще ближе. Его язык властно и глубоко проникал в мой рот, заставляя забыть обо всем мире за пределами этой прихожей.

Он подхватил меня на руки, и мы рухнули прямо на широкий кожаный диван в полутемной гостиной. Одежда исчезла мгновенно, разорванная и сброшенная на пол торопливыми, дрожащими от адреналина рывками.

Макс навис надо мной, прижимая всем своим тяжелым, горячим телом к подушкам. Его губы скользнули с моих губ вниз по подбородку, обжигая дыханием шею, задерживаясь на ключицах и оставляя влажные, жадные следы на груди. Его пальцы жестко и властно сжимали мои бедра, оставляя на коже горячие следы, исследуя каждую клеточку моего тела с такой исступленной жаждой, будто мы пытались заново пересобрать друг друга из осколков. Я выгибалась навстречу каждому его прикосновению, царапая ногтями его широкую спину и плечи, чувствуя под пальцами горячие бугры мышц и застарелые синяки от ледовых побоищ.

— Зои... черт, Зои... — его хриплый, сорванный голос звучал прямо над моим ухом, заставляя кровь бурлить в венах.

Когда он вошел в меня — резким, глубоким, всепоглощающим толчком — из моей груди вырвался громкий, сорванный стон. Я задохнулась от этого острого, пронзительного напора, вмиг стирающего грань между болью и абсолютным блаженством. Он двигался тяжело, ритмично и неотвратимо, заполняя меня до самого конца, выбивая из легких весь воздух.

Комната вокруг нас сузилась до размеров этого дивана. Я стонала его имя в темноту, вплетая свои крики в его прерывистое, свистящее дыхание, вскидывая бедра в такт его мощным, неумолимым движениям. В этом не было нежности — была чистая, обнаженная, всепоглощающая страсть, выплеск всей накопившейся ярости, давления клуба, угрозы Итана и бешеного напряжения прошедшего матча. Мы любили друг друга наотмашь, безумно, выжигая дотла все страхи и всю систему, которая пыталась нас раздавить.