Раздевалка соперника окончательно посыпалась. Они попытались устроить массовую потасовку на последних секундах, но арбитры уже просто разводили руками, не в силах сдержать этот взрыв.

Финальная сирена застала нас у нашего вратаря. Вся пятерка в едином порыве прыгнула в кучу, трибуны буквально заходились в экстазе, швыряя на лед кепки и шарфы. Звук сирены буквально потонул в этом безумном человеческом реве. Мы сгребли нашего голкипера, хлопая его по шлему, и в этот момент парни кричали от счастья так, будто мы только что забрали Кубок Стэнли.

Когда мы неторопливо уходили в подтрибунный туннель под аплодисменты тысяч людей, я снова поднял голову к самым верхним рядам. Зои все еще стояла там, у самого края. Она улыбалась — впервые за все эти адские, выматывающие недели без единой тени тревоги или страха на лице. Я показал ей клюшкой короткий, понятный только нам двоим жест и пошел в раздевалку.

В коридоре возле нашей раздевалки уже стояла тишина, но это была совсем другая тишина. Не давящая, а победная. Мимо прошел Кроуфорд в сопровождении охраны — он даже не повернул головы в нашу сторону, быстро шагая к лифту с темным, почти черным от злости лицом. За ним плелся Итан, пряча глаза.

Я зашел в раздевалку, где пацаны уже врубили музыку на полную мощность и орали победные песни. Стянул с себя тяжелый, мокрый от пота свитер, бросил его в корзину и сел на скамью.

Все было кончено. Они пытались сломать меня, но в итоге подарили мне команду, готовую идти за мной в ад. Я достал из сумки телефон — на экране горело одно единственное сообщение от Зои: «Ты был невероятен. Жду тебя у машины».

Я выключил экран, улыбнулся и пошел в душ. Этот раунд мы забрали без остатка.

Стеклянная VIP-ложа под самой крышей «Эйр Канада Центр» опустела моментально, едва успела отгудеть последняя секундная сирена. Представители спонсоров, спортивные функционеры и влиятельные члены совета директоров спешно покидали свои места, сдержанно кивая друг другу и старательно избегая смотреть в сторону Кроуфорда. Я стояла у прозрачного ограждения, ощущая, как мелкая дрожь в пальцах постепенно отступает, сменяясь оглушительным, опьяняющим чувством абсолютной победы. Внизу, на сияющем ледовом пятачке, парней захлестывала волна дикого, первобытного восторга — они сгребли Макса в центр командного круга, с силой хлопая его по плечам и крагам. В этом жесте не было ни грамма фальши. Они признали его. Не по приказу сверху, не из-за пунктов в контракте, а потому что он провел их через этот ад и заставил поверить в себя.

Я накинула на плечи пальто и уже направлялась к служебному лифту, как путь мне преградила знакомая грузная фигура.

Мистер Кроуфорд стоял возле массивных двустворчатых дверей, держа в одной руке кожаную папку, а в другой — недопитый стакан с виски. На его холеном, привычно самоуверенном лице больше не было прежней вальяжности. В нем проступала серая, тупая ярость человека, который только что своими глазами увидел, как его многолетняя, тщательно выстроенная империя дала глубокую трещину.

— Радуетесь, Зои? — его голос прозвучал тихо, с ядовитой, шипящей хрипотцой. — Думаете, один выигранный матч на домашнем льду что-то меняет в этой лиге? Вы с вашим адвокатом играете с огнем. Макс — просто хоккеист. Сегодня он на коне, а завтра один неудачный силовой прием отправляет его в список травмированных до конца карьеры. И поверьте, я позабочусь о том, чтобы его пребывание в этом клубе стало для него адским испытанием.

Я остановилась всего в шаге от него. Полгода назад от подобного тона и прямого давления у меня бы перехватило дыхание, но сейчас я посмотрела ему прямо в глаза, ощущая лишь ледяное пренебрежение.

— Вы уже проиграли, Кроуфорд, — произнесла я тихо, но так четко, что стоявший неподалеку охранник инстинктивно выпрямился. — Вы потеряли команду. Парни больше не боятся ваших звонков и ваших штрафов. Они играют за Макса. А папка, которая лежит в сейфе у Берга, активируется при первой же вашей попытке подстроить ему «неудачный силовой прием». Так что берегите свое здоровье и кресло, пока совет директоров не попросил вас освободить кабинет.

Я обогнула его, даже не повернув головы, и шагнула в распахнутые двери лифта. Кабина плавно пошла вниз, к служебной парковке, а у меня внутри все пело от запредельного адреналина.

На подземной парковке арены было влажно, пахло озоном, выхлопными газами и сырым бетоном. Углепластиковый кузов нашего черного внедорожника блестел под тусклыми люминесцентными лампами. Я опиралась на капот, кутаясь в воротник и глядя на массивные двустворчатые двери, ведущие в раздевалки.

Когда Макс наконец появился в дверном проеме, у меня перехватило дыхание. Он шел неторопливым, тяжелым шагом спортсмена, отдавшего на льду абсолютно все силы. Волосы после душа еще были мокрыми, на левой скуле темнел свежий синяк от удара тафгая, но в его походке, в развороте широких плеч ощущалась такая дикая, первобытная сила и уверенность, которых я не видела у него ни разу за все эти выматывающие месяцы.

Он заметил меня сразу. Его сумка с формой с оглушительным глухим звуком упала прямо на бетонный пол, и Макс сделал три быстрых, размашистых шага в мою сторону.

Прежде чем я успела произнести хоть слово, его сильные, горячие руки сгребли меня в охапку, вырывая из реального мира и прижимая к его широкой груди с такой любовью и жаждой, что у меня перехватило дыхание. Я наткнулась губами на его губы — сухие, горячие, пахнущие мятной свежестью и легким металлическим привкусом адреналина.

Это не был просто поцелуй. Это был дикий, страстный, нетерпеливый взрыв всех тех эмоций, которые мы копили неделями, пока сидели в осаде. Макс прижал меня спиной к прохладному металлу машины, его пальцы жестко и требовательно сплелись с моими волосами, заставляя меня запрокинуть голову. Я стонала ему прямо в губы, чувствуя, как его ладони по-хозяйски, грубо и страстно скользят по моей талии, опускаются на бедра, притягивая меня к себе вплотную — так, чтобы между нами не осталось ни единого миллиметра воздуха.

— Зои… — прохрипел он мне в губы, тяжело и прерывисто дыша. Его карие глаза горели темным, опасным, абсолютно неконтролируемым огнем. — Господи, если бы ты знала, как я искал тебя взглядом на трибуне. Я видел тебя. Каждую секунду.

— Ты был невероятен, — выдохнула я, судорожно впиваясь пальцами в плечи под его курткой, чувствуя, как под тканью перекатываются раскаленные, жесткие мышцы. — Ты просто уничтожил их, Макс. Всех.

Он не стал отвечать словами. Его губы снова накрыли мои — жестко, глубоко, с голодной властностью. Он прикусил мою нижнюю губу, заставив меня тихо ахнуть, и тут же проник языком внутрь, забирая мой вдох, доводя меня до полного безумия прямо здесь, на полупустой подземной парковке. Мои ноги подкосились, я полностью висела на его руках, чувствуя, насколько мощно и жарко пульсирует его тело, насколько сильным и неприкасаемым он стал.

Когда мы кое-как доехали до нашего лофта на сороковом этаже, мы даже не зажгли свет в прихожей.

Едва тяжелая металлическая дверь за нами захлопнулась, отрезав нас от внешнего мира, Макс прижал меня к стене. В темноте коридора, освещаемой лишь далекими огнями ночного Торонто за огромными панорамными окнами, его силуэт казался огромным и хищным. Он сбросил свою куртку прямо на паркет, а затем его пальцы с ловкой, нетерпеливой жестокостью расстегнули пуговицы на моей блузке.

— Макс… — прошептала я, когда его горячий, влажный язык прикоснулся к чувствительной коже на моей шее, опускаясь ниже, к ключицам.

— Молчи, — рыкнул он тихо, накрывая ладонью мою обнаженную грудь и сжимая ее с той дикой, неистовой страстью, о которой мы оба мечтали всё это время. — Просто молчи, Зои. Я хочу чувствовать тебя. Всю. До последнего вдоха.

Ткань блузки с треском соскользнула с моих плеч, за ней последовала юбка. Я осталась перед ним в одном тонком черном белье, дрожа от холода и от того пламени, что жгло меня изнутри. Макс подхватил меня под бедра, легко подняв на руки, будто я ничего не весила, и я инстинктивно обвила его талию ногами, ощущая, как тверд и раскален его член через тонкую ткань его спортивных брюк.